Замороченный, чумной человек бился, словно в судорогах, на галерее. Изломанная, со свободно вращающимися как на шарнирах членами фигура его, казалось, готова распасться на составляющие — но, однако, с каждым следующим всплеском музыки, несшейся изо всех углов и все-таки, казалось, возникавшей ниоткуда, человек вновь на мгновение собирался в единое целое — но лишь для того, чтобы со следующим аккордом вновь развинчиваться.
— Вот она, белена-то, что с людьми делает, — раздалось за моей спиной чье-то хриплое речение.
Я обернулся.
Двое, обычные двое — ничем не примечательный молодой человек и девица с черной, ниспадающей на лоб челочкой с ним. Дым над пепельницей, мочеобразное пиво в грубых кружках. Обычный пейзаж московского клуба и московской ночи, жалкий даже и в самой своей разгульной шири.
Я ненавидел этот стиль жизни, но в ту ночь у меня не было выхода: потрясенный, раздавленный тем, что открылось мне, я решительно не мог отправиться в свою берлогу. Сейчас, узнав, что же на самом деле происходит со всеми нами, я чувствовал себя просто обязанным быть здесь, в гуще людей. Пусть пыльно, пусть душно — но важно, что люди, которых я, хотя и презирая порой, считал своими эндемиками, где-то рядом.
Я еще раз оглядел пару. Вслушался. До меня долетел еще один фрагмент фразы.
— Адылудоно, — вроде бы сказал молодой человек.
Напрягши воображение, я разобрал, что же значила эта фраза: «Отличную Димка купил себе попону в “Мексе”». Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом — неужели они? Ничтожные, безмозглые существа — и мне предстоит принять в них участие? И я, возможно, окажусь с ними связан навеки?
Что-то надо было предпринимать.
Я решился и, преодолев страх и отвращение (я терпеть не могу разговаривать с незнакомыми людьми), повернулся к моим соседям:
— Позвольте?
Юноша кивнул, девушка натянуто улыбнулась. «Знали бы вы…» — подумал я.
Между тем начать разговор — половина дела, надо было суметь его продолжить.
— Я случайно услышал ваш разговор, — сказал я, — и менее всего мне хотелось бы показаться назойливым, но сегодня — особый день. Дело в том, что я стал обладателем таких сведений, которые могут… Они и вас касаются…
Внезапная речевая нерешительность овладела мной — я чувствовал, что обязан продолжать — и смолк.
— Ну, что же вы? — спросила девушка с неожиданно ласковой интонацией, и я подумал, что она, возможно, не вовсе безнадежна. Парень же по виду был типичный студент.
— Я… — Я собрался с силами. — Я… Дело в том… Это может изменить всю жизнь человечества, вот что.
Юноша нагнулся к уху девушки и что-то коротко сказал ей.
Я прочитал по губам: «Больной, ебанько».
— Напрасно вы, — заметил я ему.
Он поднял взгляд: на меня смотрели пустые, как горлышки выпитых бутылок, молодежные глаза.
— О'кей, — произнес я. — Я скажу вам, а вы уже сами решите, что делать дальше. Готовы?
— Готовы, — в один голос выдохнули юные существа, явно желая побыстрей избавиться от докучного собеседника.
Кстати смолкла и музыка, взопревший диджей как раз менял винилы на своих вертушках. Звон стекла, плеск разговоров.
«Вот в каких условия приходится, значит», — подумал я, последним усилием цепляясь за спасительную невысказанность, и произнес:
— А вы знаете, что у человечества семь полов?
«Семь полов?» Когда старый Павлин, скалясь и пришептывая: «Шэм пожов», произнес эти слова, меня словно охватила некая дрожь. Да! Семь полов. Как мог я и раньше, сам, не догадаться? Но в том отличие научного гения от обычного человека, каковым, несомненно, являлся я. Научный гений проницает мир вглубь, видит не только факты, но и, одновременно, выводы из них.
Теперь я готов был пересмотреть всю свою жизнь — я начинал уже проницать в глубине собственного прошлого странные совпадения и необъяснимые неудачи, встречи там, где никаких встреч, казалось, и ожидать было нельзя, и расставания там, где их ничто не предвещало. Я вспомнил мгновенно свои студенческие годы и дальнейшие годы зрелости. Я вспомнил множество тел — и теперь они сплетались в единую, необычную мозаическую картину.