Павлин меж тем продолжал.
Выводы Леонида и Сергея заинтересовали самого Лаврентия Берию. С легкостью всемогущий грузин выбил в главке финансирование. Как по мановению руки в подмосковной дачной местности вырос особнячок на просторном участке, оснащенный всем необходимым. Измерительные приборы, техника, стеклодувный цех, но главное — спецбарак для живого человеческого материала — все было возведено с необычайной скоростью. Впрочем, на строительстве трудились, по обычаю того времени, люди подневольные, переброшенные прямо сюда с Беломорканала. Работали споро, под тяжелыми взглядами охранников в мундирах с малиновыми петлицами, под бодрое тявканье овчарок.
И вот — спецбарак, который теперь и занимал Павлин. Его именовали на внутреннем жаргоне конюшней — но, конечно, никакие там содержались не лошади. Отнюдь! Там-то как раз в небольших опрятных комнатах содержался основной массив человеческого материала. Там жил женский контингент.
Сорок восемь комсомолок и коммунисток. Часто, повязав головы косынками, водили они хоровод по двору. Забавная круговерть нагих тел! Ученые наблюдали, как колышутся тяжелые груди, как ходунами ходят упругие бедра.
Наконец подходило время.
— Оплодотворять! — восклицал обыкновенно первым нетерпеливый Сергей.
— Ну ладно, — как бы нехотя соглашался Ленька.
И бежали оплодотворять.
Начиналось веселье — становились вкруг у станка, бабы, кто был не занят в очередном эксперименте, толпились у окна… Но не стоит думать, что все это было лишь оргиастически-несерьезно.
О нет!
— На полном сурьезе, — подчеркнул старик, рассказывая.
К различным органам оплодотворителей присоединены были тянущиеся к приборам и самописцам провода, датчики также опутывали головы и груди женщин. Самый крупный, жилистый провод тянулся к тестикулам оплодотворителя, закрепляемый на кожистых складках специальными зажимами.
С этим-то и вышла однажды незадача.
Кратово до сих пор славится немотивированными бросками питания в электросети. Ни с того ни с сего лампы во всем огромном дачно-жилом массиве начинают мигать, свет их колеблется — то вдруг угаснет, то вспыхивает ярко, как маяк.
Такой бросок однажды и вызвал роковые последствия.
— Никто и сделать-то ничего не успел, — говорил Павлин, и мне удивительно было и сейчас, спустя без малого семьдесят лет, слышать в его голосе сокрушенные нотки.
Словом, случилось то, что должно было случиться, — научный риск привел к аварии. Чрезмерное напряжение, поданное к мошонке Леонида, нельзя было удержать. Короткая синяя искра, запах паленого… Теперь у молодого ученого вместо яиц были лишь два маленьких черных кошелечка.
Дома, оглядев еще раз показавшиеся вдруг удивительно постылыми, какими-то нелепо-неуместными углы комнаты, я снова пересмотрел свои записи. Те пассажи, которые я посвятил сексу при помощи щупалец, — которые, как я предполагал, в недалеком будущем заменят половые члены, да и мысли об удваивающих, утраивающих либидо таблетках — которые, как я предполагал, станут столь же обыкновенны, как чай в пакетиках, — показались мне откровенно вздорными.
Да будет ли вообще в будущем это понятие — «секс»?
Вот питекантропы ведь не знали его. И если верно, что история склонна делать полные, замкнутые циклы…
Мои знакомые из клуба — их звали Анечка и Ленечка — не поверили мне. При словах «семь полов» на лицах их, молодых, еще лишь чуть тронутых тяготами московского житья, не отразилось ничего, кроме непонимания.
Что ж, пусть так и будет.
— Семь холмов, — поправился я. — Я ведь москвовед, и как раз сегодня совершил удивительное открытие.
Я почувствовал, как они помягчели после этих слов.
— Открытие, знаете, — продолжал заливаться я, — связано с моей концепцией города как пароксизма. Пароксизма страсти… Позвольте угостить вас текилой?
Я прошел в ванную. Бледный неоновый свет озарил вогнутые поверхности сантехники.
Увы! Я прощался с мечтой. Я согласился писать статью о футурологии секса ради того, чтобы сменить унитаз у себя в квартире. История простая — увидев однажды, проходя по проспекту, огромную вывеску: «Эксклюзивный мир сантехники», я не удержался, зашел в сверкающую дверь.
И оставил там свое сердце.
Я мечтал об этом нежном толчке, как гонщик мечтает о «феррари», а эротоман мечтает о толчках-фрикциях.