Природа вещей
Часть 1. Мир двух одиночек
Лиза Ахмадулина всегда была другой.
Мы выросли на одной улице. Выше, проворнее остальных ребят, она первой добегала до финиша, лучше всех пряталась и отыскивала, лепила самые ровные и гладкие куличи в песочнице. Она научила нас возвращать выпавших птенцов в гнёзда, вытаскивать улиток из луж и запретила солить слизняков — им больно. Вместо соли мы вооружались лопатами и разрезали их пополам, а потом долго рассматривали.
Рядом с нашим городом был лесок и две речки. Однажды всей оравой мы отправились на мост, плевали в воду, потом спустились к влажному берегу кидать камни.
По грязной поверхности плыл котёнок. Каким образом он умудрился продержаться на воде и не утонуть — неизвестно. Лиза прыгнула за ним прямо в одежде, ударилась ногами. Их унесло течением далеко — мы следом бежали по грязи, догоняли её и плакали, потому что боялись, что Лиза утонет. Я плакал громче всех.
Котёнок долго болел, но вычухался и вырос в здоровенного кота Моисея, душившего крыс.
Как-то раз мы с Лизой сидели на дереве и смотрели на небо. Она сказала, что в облаках живут чистые души, и что оттуда на неё смотрит бабушка. Я кивнул, хотя ничего не понял. Тогда Лиза отодвинула воротник и достала серебряный крест.
— Это Сын Божий, — сказала она. — А Бог всё сотворил. И дерево, и тебя, и меня. И небо, и души. Мы в его мире гости, так считает батюшка. Когда-нибудь мы умрём, и тогда нас похоронят в гробу, наше тело. А душа полетит в облако. И нам будет тепло и весело там.
Я пережил Лизу. Она до последних дней оставалась доброй и славной старухой. Зима в тот год выдалась трескучая, снежная. Земля была твёрдой-твёрдой, насквозь вымерзшей, так что могилу копали долго. Но я помнил: переживать не следует, потому что там, на белом облаке, Лизе тепло.
Ну а пока мы были ещё детьми. Вместе пошли в первый класс, вместе подарили Оксане Семёновне по букету белых лилий. Лиза была умной и схватывала всё на лету. Ей было скучно за партой, зато на уроках физкультуры нравилось. Она по-прежнему оставалась выше и проворнее остальных. Я стоял последним из мальчиков, а Лиза — первой из девочек, и я едва дотягивался макушкой до её плеча.
Я боялся Оксаны Семёновны и поэтому был рассеянным. Моя мама, вечерами разговаривая с мамой Лизы, жаловалась на мою успеваемость и удивлялась Лизиным успехам. Мама Лизы дёргала плечами: она не занималась с дочкой, её учил старый дед-профессор.
Зимой дни короткие. Из школы меня никто не забирал, а за Лизой всегда приходил этот славный, похожий на звездочёта дедушка Саша. Одним вечером он высмотрел в толпе и меня.
— Пойдём, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Чего одному по темени шарахаться? Мы люди добрые, не укусим.
И потом, неизвестно как, я очутился у Лизы Ахмадулиной в гостях.
Дедушка Саша налил нам крепкого чаю, намазал хлеб маслом и посыпал солью. Поставил на стол банку алтайского мёда, сам сел на табурет, стал жевать баранки с маком. Лиза болтала с ним, не стесняясь меня — она, казалось, вообще меня не замечала. Речь шла о глупом однокласснике Генке — его Лиза легко называла дураком. Дед Саша улыбался и приговаривал: «Ай-ай-ай».
У деда Саши никого, кроме Лизы, не было. Лизина бабушка смотрела за ними с небес. Мама Лизы и папа даже не спустились к нам, и мне показалось, что их мир тёмный и холодный и отделён от мира чудес лестницей.
А внизу было светло, шумно и весело, пахло сладостями, даже чай казался вкуснее. Тут мне нравилось. Наверное, живи я с Лизиным дедом, слушай я его доброе «Ай-ай-ай» и ешь такие бутерброды, я бы вырос другим человеком.
Так шли дни, недели, месяцы. Изредка дед Саша забирал меня в гости по вечерам, готовил нам ужин, читал удивительные рассказы о пиратах и ругал за кривые палочки в прописях. Потом, когда люди спрашивали у меня, что такое любовь, я вспоминал деда и внучку и его лучистую улыбку, пока Лиза рассказывала о школе с набитым ртом.
Лиза выросла очень красивой девушкой, насмешницей. Татарская кровь даровала ей ярко-синие, почти васильковые глаза и чёрные волосы.
Она долго плакала, когда умер дед Саша.
«Лиза ничего не ест», — шептала её мать моей матери, выходя на улицу. И вправду, Лиза била тарелки и кружки, если их оставляли у двери; казалось, что Лиза совсем обезумела от горя и только рыдает.
Я хотел постучаться к ним домой и приготовить бутерброды с маслом и с солью, но испугался.
Потом, когда наступило наше шестнадцатое лето и Лиза сняла траур, мы сидели на лавочке и смотрели на закат. Лиза показала на ярко-белое, будто изнутри светящееся облако и снова расплакалась, сжимая в ладони серебряный крест.