Гордость запру в трюмы
И научусь ВЕРИТЬ!»
Они миновали угрюмую котельную, прошли тёмные повороты и вышли на освещённую улицу с солнечно-кирпичными домами, в окнах которых вечерами всегда горит добрый свет и у которых не такие глухие, бесчувственные к чужой беде заборы.
На улицу, где фонари не мигают предательски, где встречается прохожий, где тень видишь задолго до того, как она окажется прямо за спиной. Где жители отзывчивее и осторожнее, где вряд ли дадут в обиду, потому что знают тебя с детства, угощали тебя печенками, давали мелочь на мороженое.
Позади остался лабиринт. Позади остался и холодный ужас дня. И хотя до дома ещё две улицы, Ника была уверена, что неприятности закончились и больше ничего ей не угрожает. Рядом верное и надёжное плечо, дома ждут любящие и понимающие руки, добрый и ласковый носик четвероногого друга.
Не хотелось переживать из-за потерянных воспоминаний. Не хотелось их находить, не хотелось думать, что сама могла подпустить опасность так близко. Не хотелось мыслить, что стала чьей-то мишенью. Вдруг нападение было всё-таки случайным, Ника ведь ничего не помнит. А случайное не так опасно, как спланированное, ведь есть шанс, что может не повториться.
Девушки без происшествий добрались домой. Рика открыла калитку, пропустила сестру вперёд. Двор был не освещён, Ника поёжилась, невольно ей стало дурно. Но Рика тут же оказалась рядом, крепко взяла за руку, и они пошли к дому.
Мама готовила ужин и не заметила, как хлопнула входная дверь. Было тепло и пахло недавно испеченной шарлоткой.
Любимой шарлоткой...
На Нику навалились разом все эмоции. От пережитого, от забытого; от холода, от одиночества; от темноты, от мигающего оранжевого света. Горячие слёзы потекли по щекам и капелью падали на чёрную куртку, оставляя влажные дорожки.
Рика обернулась на сестру. Заметив её подавленное состояние, она помогла ей раздеться, снять обувь и отправила в ванную, чтобы никто не успел увидеть Нику такой разбитой. Раз уж договорились пока никому не рассказывать, нужно быть осторожными, особенно в семье таких чутких эмпатов, какими всегда были мама с бабушкой. С ними можно проколоться в первые же минуты.
Возле ног крутился Ярс, он вилял хвостом и не понимал, почему хозяйка его не гладит и не ласкает. Когда Ника зашла в ванную, пёс прошмыгнул следом и устроился возле её ног.
Девушка вымыла руки. А хотелось вымыть душу, вычистить от неизвестности, которая сжала, словно тиски. Вода утекала, но не забирала боль.
Что это было? Почему она ничего не помнит? Откуда взялся этот покой? Посреди темноты, холода…
А если это не случайность? Неужели ей придётся обходить лабиринт стороной? У неё появились враги? Появился тот, кто желает зла? Кто настолько ненавидит?
А если бы не успела позвонить Рике? Что бы случилось? Кто бы её спас?
Осталась бы она жива?!
Ярс сначала тихо скулил, а потом начал лаять. Но хозяйка не обращала на него внимание. Она стояла, как пригвождённая. Болела голова, спина, шея, правое плечо, бок, на которые она упала. Ника не помнила, когда ей было настолько больно. Когда сразу болело и тело, и душа…
Пёс начал кусать тапочки, толкать ноги девушки, привлекая её внимание. Не выдержав безразличия, он запрыгнул на стиральную машинку, что стояла рядом с раковиной, и стал скулить прямо в лицо Нике.
— Ника, у тебя всё хорошо? Почему Ярс так громко лает? — требовательный стук в дверь и встревоженный голос мамы.
Мама...
Ника вздрогнула, будто её холодной водой облили, и с испугом посмотрела на дверь. Та была предусмотрительно заперта, мама не могла войти.
— Всё отлично, мамуль! Ярс просто очень рад меня видеть, вот и лает.
— Хорошо. Ты не задерживайся, ужин остывает. Мы тебя ждём! — Анна успокоилась, поверила дочери. Ника услышала её удаляющиеся шаги.
Больше нельзя было расслабляться и жалеть себя, иначе точно заподозрят неладное. Девушка повернула кран и закрыла воду. Пёс перестал скулить и лишь бил своим неуёмным хвостом по стиралке.
Ника потянулась за полотенцем, чтобы наконец вытереть руки. Но на пути сидела большущая преграда. Ласковая, непослушная, шебутная. Руки Ники сами потянулись к Ярсу.