Муж был в офисе и о моем приходе ему доложили. Он стоял у окна, держа ноутбук на ладони одной руки, а телефон – приложенным к уху. На экране были какие-то цифры. Как только я сделала первые шаги по его кабинету, он захлопнул крышку ноутбука.
— Ты ездил в больницу, – сообщила я, двигаясь по направлению к Гофману, когда он закончил говорить и еще стоял ко мне спиной.
Он не сразу ответил и, развернувшись, внимательно посмотрел на меня.
— Да.
— И разговаривал с Пашей.
— Тоже да.
Я скрестила руки на груди, остановившись в парочке шагов от него.
— О чём?
Муж медленно провёл рукой по подбородку, словно взвешивая, стоит ли говорить правду.
— О тебе.
Мурашки побежали по спине.
— Конкретнее, пожалуйста.
Он вздохнул и, подойдя к рабочему столу, отложил ноутбук в сторону.
— А ты сама ничего не хочешь рассказать?
Я сжала губы. Что именно он хочет услышать? Было ощущение, будто я участница «Умников и умниц», а он – ведущий, требующий правильного ответа?
— Хотя бы намекни на тему.
— Девятый класс. Летние каникулы. Танцевальные сборы, – он хмыкнул, но без привычной насмешки.
В груди что-то сжалось.
Чёрт. Паша.
С детства я жила танцами. У меня никогда не было постоянного партнёра – для профессионалов я уделяла недостаточно времени, а найти идеального по уровню так и не смогла. Поэтому приходилось выступать с разными. Но в тот год мне повезло. Я наконец нашла «своего» партнёра. С Ромой мы работали на износ, и это приносило плоды – первое место сменялось вторым, затем снова первым. Летом после окончания девятого класса нас отправили на сборы в Польшу.
В команде было три тренера. С Виталием Ивановичем я знакома с детства – титулованный танцор, звезда бальных танцев, который даже будучи тренером продолжал собирать награды на соревнованиях для взрослых танцоров. Казалось бы, чему тут волноваться? Только вот с головой у него, как оказалось, были проблемы.
В один из вечеров он пригласил меня к себе в номер – обсудить постановку. Я думала, там будет и Рома, но, как выяснилось позже, его никто не звал.
Я сидела на стуле, когда Виталий Иванович поднялся и приблизился, упираясь коленями в мои ноги.
— Работа с тобой сложная, – начал тогда он. – И партнер у тебя не дотягивает. Но если ты хочешь добиться успеха, если хочешь, чтобы у тебя были хорошие партнёры, то я бы рекомендовал… дружить со мной.
Кажется, даже спустя годы я чувствовала, как тогда похолодели пальцы.
Звук и картинка его расстегивающейся ширинки прямо перед моими глазами разрушили мои детские розовые замки прямо в тот момент.
Я сумела отпрыгнуть вместе со стулом, он пытался схватить меня, но я успела добежать до двери. Испугалась до чертиков. А на следующий день Виталий Иванович подошел ко мне и пригрозил отчислением, если я кому-то расскажу.
— Впрочем, в танцах у тебя все равно будущего нет, – сказал он мне тогда.
Это было мерзко.
Я резко сглотнула, ощущая, как от воспоминаний пересохло в горле. А затем присела на диван.
— Значит вот о чем вы говорили с Пашей. Там не было никакого насилия.
— Правда? И что ты сделала? – голос Гофмана был тихим, но напряжённым.
Я провела ладонями по коленям, словно пытаясь стереть неприятные ощущения.
— Я… я. Он пытался схватить меня за запястье, но я вырвалась и убежала. Потом… притворилась, что ничего не было. Так закончились мои танцы.
Данила молчал, но его напряжение было почти осязаемым. Казалось, еще немного – и воздух в комнате начнет искрить. Он подошел ко мне и присел передо мной на корточки.
— То есть вместо того, чтобы написать заявление в полицию, ты бросила танцы? – его голос звучал ровно, но я слышала, как натянулась струна его терпения. От его взгляда хотелось спрятаться.
— Ну, рассказала только Паше. Он тогда активно занимался боксом, и когда узнал, на следующий же день отправился разбираться.
Гофман скривился, будто попробовал что-то горькое.
— Теперь хоть понятно, откуда у него эта ненависть ко всем твоим мужчинам.
Я горько усмехнулась.
— О да. Паша тогда потом еще поджег его гараж и устроил засаду, после которой Виталий уехал из города.
Данила провёл рукой по лицу, явно пытаясь обуздать эмоции.
— И ты решила просто это забыть?
Я пожала плечами.
— А что мне оставалось? Мне было пятнадцать. Никто бы из взрослых не поверил. Тем более, ничего не было.