Если честно, мне даже жаль обслуживающий персонал, что весь вечер носится как угорелый, угождая капризам непрерывного конвейера светил российской эстрады.
Одни приехали — выступили — уехали, другие прибыли и всё по кругу до поздней ночи. А многие ещё и корону ловят, требуя в свои "апартаменты" без окон фруктовую тарелку и ключевой воды прямиком из источников Мориса Тереза.
Обычно я тоже люблю повыпендриваться, но не в этот раз. Сегодня настрой какой-то совсем не скандальный. Больше депрессивно-апатичный.
Ещё и дура-визажистка словно в Неве утопилась. Ни на сообщения не отвечает, ни на звонки. Приходится переодеваться и самой по-быстрому шаманить с макияжем.
— Ты уволена, — констатирую факт, когда дамочка с чемоданом, наконец, соизволяет явиться.
— Пробки!
— Мне плевать. Ты уволена, — защёлкиваю колпачок карандаша для глаз и, поправив длинные жемчужные бусы на шее, выхожу снова искать ассистентку. А если не её, то хоть кого-то, способного подсказать дальнейший план действий.
Нахожу. Правда не совсем тех, кого надо.
— Я её чуть не придушил.
А вот и братишки. Нацепили свои кожаные браслеты, мрачные потёртые шмотки с принтами подстать названию группы и тоже уже готовы к выходу. Хотя сперва сольником на сцену выхожу именно я, и только потом уже наш дуэт.
— За что? За то, что она приехала? — хмыкает Владик, треская непонятно откуда взявшийся мармелад. — Она метит территорию.
— Я ей тысячу раз говорил, что наши отношения не выходят дальше её спальни, — утаскивая у того мармеладного червяка, отзывается Бессонов-старший.
А вот это уже интересненько.
— Полагаешь, её это устраивает? Она хочет больше, чем быть тайной любовницей. Смотри, как бы рот свой не открыла. Потом не оберёшься проблем.
— Не откроет, — надо же, в кой-то веки Ярослав злится, и не я этому причина! — А откроет, сказать ей всё равно нечего.
— Ты недооцениваешь девушек и их фантазию.
— Тут Владислав Владимирович прав, — не могу удержаться от того, чтобы не влезть. И в диалог, и в пакет с чужими сладостями. — Если у женщины есть цель, она способна пойти и по головам.
— Ну да. Тебе ли этого не знать, — Бессонов-старший скользит по мне оценивающим взглядом, скептически выгибая бровь. — С каждым разом одежды на тебе становится всё меньше. В какой момент ты выйдешь к зрителям с одними фиговыми листами на сосках?
Вместо ответа манерно прокручиваюсь вокруг своей оси, чтобы он смог рассмотреть всё получше. Потому что ему нравится, я же вижу. Черный боди и каблуки — это всегда беспроигрышный вариант. Мозги отключает мужикам на раз-два.
— Эва, вот вы где! — а вот и ассистентка-потеряшка с глазами по пять рублей. Бедная девочка сейчас инсульт схлопочет от перегруза свалившихся на неё обязанностей. — Ваш выход через четыре минуты.
— Да хоть через одну. Куда топать?
Туда. По выстроенному карману, прямиком к поставленной на первом этаже сцене. На которой как раз заканчивает выступление один из именитых сынулей, чем папаша был лет сорок назад мега популярным, и это...
Полное днище. Реально.
Самое страшное для артиста — выйти на сцену и получить мёртвую аудиторию. В прямом смысле мёртвую, когда в наличие имеются лишь жидкие аплодисменты из вежливости и отсутствует всякое взаимодействие.
Провожают восвояси оскорблённого пацана и вовсе гробовой тишиной. Ведущий как-то пытается скрасить ситуацию болтовнёй, однако это позор такого уровня, что стыдно становится даже мне. И стрёмно. Вдруг и меня так же холодно встретят.
Нет.
Утопая в присвистах и выкриках, выхожу под свет софитов, где танцевальная труппа уже заняла свои позиции. Основная импровизированная площадка между бутиками, четыре этажа с балконами, эскалаторы — с каждого угла, с каждой стороны чувствую на себе прожигающее до костей внимание.
Восхищенное, осуждающее, любопытное — неважно.