И я давлюсь смешком.
— Детское шампанское?
— Я за рулём. А хлестать в одиночку называется алкоголизмом.
Благосклонно игнорирую очередной нелестный выпад в свою сторону, переключаясь на вытащенные вслед за газировкой бокалы. Упакованные в магазинный картон, новенькие. Ещё с ценником.
— Вот уж точно романтика, — замечаю, наблюдая за тем, как газировка с шипением разливается по таре.
— Не нравится?
— Непривычно. Но ты продолжай.
— Непривычно? У тебя хоть какой-то опыт вообще есть? Чтоб там с блужданиями под луной за ручку, любовными записочками, цветочками.
— Слишком приторно.
— Это значит, нет?
— Отношения были, а вот романтики не припомню. Да ты посмотри на меня: я похожа на ту, что блуждает под луной с кем-то за ручку?
— Но ты же не всегда была несносной эгоисткой. Явно же какое-то время в твоём теле существовала маленькая, нежная девочка, мечтающая о принце.
— Существовала. Лет до пятнадцати.
— А потом что случилось?
— А потом парень из старших классов, в которого я была влюблена, притащил меня на чью-то тусовку, напился в слюни и лишил девственности.
— Без твоего согласия?
— Сложно сказать. По факту я добровольно пошла с ним в комнату, но мои просьбы остановиться были проигнорированы.
Улыбка стирается с лица Бессонова.
— Это насилие, ты в курсе?
— Плевать. Сама виновата, — салютую бокалом. — Так что предлагаю выпить за маленьких глупых девочек, слишком рано понимающих: как устроен этот мир, — не сразу, но Яр согласно чокается и молча отпивает. Отпивает и конкретно так грузится, залипнув на волны, лижущие выступающие над водой камни. — Что дальше по плану? — напоминаю о себе. — Или это вся увеселительная программа на сегодня?
— Ммм? — оживает. — По плану перекус, — волшебный пакет генерирует ещё один пакет, на этот раз бумажный и промасленный.
— Что это? — осторожно растягиваю сдобную ленту из теста, посыпанную сверху шоколадной крошкой.
— Трдельник [1]. Это вкусно, — поясняет Ярослав, с энтузиазмом отгрызая свой, с кокосовой стружкой. — Или ты на диетах и блюдешь фигуру?
— На диете, ага. Винная называется, — отщипываю кусочек, пробуя на вкус. — Правда вкусно.
— Знаю.
Знает он. А вот я ни черта не понимаю, какого дьявола здесь забыла. Потому что мы просто сидим, жуем, запиваем всё детским пойлом и любуемся видами.
В нескольких шагах от бескрайней синевы.
Среди руин и по факту на человеческих костях.
Пока мимо проплывают шумные теплоходы...
***
Что может быть романтичнее, чем томно блуждать с бокалом по островку, натыкаясь на давно заржавевшие железные... Что это, кстати? Похоже на тележки, на которых перевозили пушки.
На самом деле, несмотря на многовековые мародёрства, тут ещё много чего можно было найти под ногами. Просто не всему я знаю определение, и тогда на подмогу приходит Бессонов.
Он не только во всём этом шарит, но и от души развлекается «поисками древнего клада». Анекдот: медийный бэдбой в брендовых шмотках ползает на карачках и выковыривает палкой из земли какие-то непонятные заклёпки.
— Видели бы тебя сейчас фанатки, — усмехаюсь, стоя рядышком и поигрывая остатками детского шампанского на дне фужера.
— Что такое? — вскидывает тот голову, сверкая озорным блеском в глазах. Ну точь в точь озорной мальчишка. — Опять недостаточно сексуально выгляжу?
— Напротив. Очень даже. Нашёл что?
— Нашёл, — с гордым видом Яр поднимается на ноги, счищая грязь с потемневшей монеты. — Всего лишь послевоенная, к сожалению.
— Добытчик.
— А то. Дарю, — находка вручается мне. — Останется на память.
— Правильно. Зачем нам сто и одна роза? Можно же бюджетнее отделаться.
— Хочешь сто и одну розу?
— Нет. Не люблю веники.