— Спать хочется.
Данила почувствовал, что у него вынули сердце из груди и положили в морозильник, чтобы отдать кому-то более достойному, кому оно действительно пригодится.
Он вышел в коридор, думая о том, что достаточно. Хватит глупых игр. Он скажет ей, что сдается, и попросит прощения — за все. За то, что три года назад обидел, за то, что не позволял ей встречаться с другими. Что еще? Признать, что неправ, а она права? Легко. Сказать, что хочет ее? Она и так это знает. Он желает ее до темноты в глазах и мечтает сделать все то, о чем годами запрещал себе даже думать. Чего она ждет? Чтобы он целовал ее следы? Без проблем, он поцелует каждый ее след до самой Аляски, если только она дойдет туда пешком. Дать рекомендацию, посыпать голову пеплом? Не вопрос. А может, ей нужно что-то еще?
«Да, я пойду и спрошу у нее. Пускай сама скажет, что мне сделать», — решился он наконец, снедаемый страхом за Настю. Ему казалось, что если он услышит имя ее обидчика, то проломит тому череп. Беда в том, что главным обидчиком в жизни Насти был он сам. И он себя ненавидел сейчас.
— Вам помочь? — Рядом с Данилой остановился врач, но Летов из-за паники не мог прочитать имя на халате.
— Меня зовут Данила Летов, я…
— А. Здравствуйте. Анастасия предупредила, что вы можете прийти, и внесла вас в список допустимых посетителей.
— Да? Гм… — Данила все еще не собрал в голове картинку. — А что с ней?
— Ну… первые анализы будут готовы в течение нескольких дней. Сегодня еще несколько ультразвуковых исследований, парочка других анализов… — Данилу затошнило, а врач воодушевленно продолжал: — За два дня она все сдаст, и тогда сможем сказать, есть ли о чем беспокоиться. Но Анастасия проходит исследование каждый год, поэтому вряд ли появились неожиданные проблемы.
Данила кивал, едва слушая, а потом ему будто ангелы по лицу хлестнули, чтобы очнулся. Он нервно сложил руки на груди и переспросил:
— Она здесь на ежегодном обследовании?
— Да.
— А… а она сама утром приехала?
— Полагаю, что так. Она приехала к половине восьмого.
Данила прислонился к стене, откинул голову, чтобы почувствовать затылком холод, и провел дрожащими ладонями по лицу.
— Твою же ма-а-ать… — прошептал он; из груди вырвался смешок неверия. У Данилы как будто кирпич с души свалился, и стало так легко, что хоть в рай улетай.
— Что, простите?
— Завтрашний день Анастасия тоже у вас проведет?
— Да, но возможно, не весь. Сегодня мы ее отпустим после трех часов.
Данила попрощался и убрался из клиники. Он прогулялся по стоянке и обнаружил свой джип.
«Господи, ну и стерва, сварила мой мозг».
Летов сел на землю возле джипа и закрыл ладонями лицо. От перепада эмоций было плохо. Он жаждал прибить Настю за этот розыгрыш, но радость, что с ней все в порядке, оказалась намного сильнее.
Он долго сидел на земле, приводя мысли в порядок, и наконец признал поражение — не перед Настей, а перед самим собой.
Он убеждал себя, что просто хочет поставить принцессу на место, а заодно поиграть с ней во взрослые игры, в которых мог касаться нее. И только сегодня он понял, что его к Насте не просто влекло, он хотел ее в своей жизни, чтобы владеть ею безраздельно, чтобы она говорила, как сильно он ей нужен.
Настя всегда была там, на пьедестале в его душе, и Данила так привык к ней, что отказывался осознать очевидную вещь: без нее он уже не сможет. Жизнь утратит кусок, как Луна выпадет из ночи или Солнце из дня. Мы ведь не думаем по утрам: как хорошо, что у нас есть Солнце. (Ну, разве что йоги так делают). Но стоит Солнцу сказать: я переезжаю в другую систему — и все. Как обухом по голове.
Настя была ему нужна именно, как рассвет. Он не хотел давать этим чувствам имени, чтобы не ворошить ненужные шестеренки в своей голове. Он только знал, что не отпустит ее. А для этого он должен победить, заставить Настю поверить, что она без него тоже не сможет. Нужно развернуть ее, как корабль, на три года назад, когда она была влюблена, а не ненавидела.
Теперь он уже не хотел, чтобы в игре был один победитель. Он хотел, чтобы они вдвоем победили. Но с Настиной натурой — она лучше руку себе откусит, чем признается. Придется ее заставить, довести до грани… Если она испытывает к нему сильные чувства, то не сбежит. А если сбежит, значит чувств у нее и нет вовсе. Тогда придется ее отпустить.
Черте что. Кто бы сказал, когда обычная игра на раздевание превратилась в погоню за счастьем… Как бы там ни было, первым он не скажет Аиде ни слова: Настя станцует джигу на его сердце, а потом сварит в котле и даст ему же съесть, довольная победой.
Она должна первой признаться. Беда в том, что и он, и она знали о молчаливой игре, молча же приняли условия, вернее, отсутствие оных, и вошли в азарт. Значит, в итоге они могут заиграться, разрушив любые отношения между собой. А что не дожгут они, достреляет Большой Босс.
«А что поделать, — возразил себе Данила. — Есть цели, ради которых стоит рискнуть всем».
ГЛАВА 9
Настя вышла из клиники и не обнаружила джип. «Угнали?» — удивилась она и огляделась. Но потом заметила кабриолет и успокоилась: скорее всего, Цербер сбегал за запасным ключом от своего бульдозера и укатил в закат.
Она дернула за дверцу машины, которая оказалась не заблокированной, и увидела ключ, торчащий из замка зажигания. Рассердился, значит? Ну-ну. И все равно, очень беспечно с его стороны оставлять ключ внутри. Но Настя была рада видеть свою «карету», потому что джип оказался не очень чувствительным в управлении — совсем как хозяин.
Включив музыку, она позвонила отцу, чтобы отчитаться по поводу обследования. Вообще, Настя должна была пройти его только через две недели, но, оставшись на дороге с канистрой бензина, увидела необходимость сдвинуть график.
На обочине жизни, между Николиной Горой и Барвихой, она позвонила в такси и просидела минут тридцать, не меньше, радуясь, что за ней вообще кто-то приедет. Она хотела, чтобы таксист довез ее до джипа, ибо тащить двадцать литров топлива оказалось трудно.
Ей представилось вдруг, как мимо с ревом проносится Артем-бабуин; заметив кузину сидящей на земле возле канистры, он злобно расхохочется и, чиркнув пальцем по зажигалке, швырнет в сторону Насти. Раздастся взрыв, и Цербер станет в объятиях кукольного гарема оплакивать Настеньку до конца дней. Урод.
«А хорошо бы, чтоб он немного понервничал», — подумала она и позвонила на домашний любимому доктору Верещагину.
Правда, Терехова была уверена, что Данила, испугавшись, уточнит, что именно его помощница делает в клинике. А он не спросил. Настя по его взгляду поняла. Он был бледный и напуганный, снедаемый чувством вины. Настя даже хотела заверить его, что все в порядке, но в последнюю секунду промолчала.
«Будешь знать, как своих на дороге бросать».
Этот раунд благодаря нокауту прямо в ворота клиники остался за Настей.
От Верещагина она отправилась в танцевальную школу-студию на Павелецкую набережную, чтобы порепетировать воздушный танец с тренером, и незаметно наступил вечер. Настя решила заехать к Церберу, чтобы забрать фотографии.
Запарковавшись на подземной стоянке неподалеку от жилища Летова, она медленно шла к его дому, не зная, как он отреагирует на ее появление. Настя топталась под окнами несколько минут, прежде чем позвонила в домофон. Она поднялась в церберскую берлогу, ожидая всего чего угодно. Что он плеснет ей кислотой в лицо, что будет кричать и бить тарелки. Но она точно не ожидала этого.
Войдя в квартиру, Настя повела носом, ловя аромат… рыбы? рагу? риса? С обонянием у нее были проблемы, но она почему-то не сомневалась, что на кухне тушилось блюдо на «Р». Настя пришла в летней пышной юбке-пачке ниже колена и в топе в сине-белую полоску; она сейчас обрадовалась, что утром оделась прилично: Цербер никак ужин приготовил, вдруг и ее пригласит.
Дина. Длинноногая кукла сидела за столом и пила белое вино из хрустального бокала. «Значит, все-таки рыба», — уныло подумала Настя.