«Непробиваемый баран», — пришел к выводу Данила. Он любил поговорить, но не ночью с субботы на воскресенье, когда желанная девушка спит в зоне досягаемости, а сил уже почти не осталось. Потому Летов решил высказать последний довод, надавив на жалость, и гордо удалиться.
— Посмотри на меня, типичную жертву семейного насилия. Я считал, что любовь — это болезнь, и избегал ее. А почему? Потому что в голове засел образ матери, кричащей, как сильно она любит отца — человека, который методично разрушал ее личность. Глядя на них, я пришел к выводу, что любовь атрофирует мозг, делает уязвимым и зависимым. Но оказалось, что все страхи и патологии живут ровно до той минуты, когда встречаешь свою женщину. Стоит впустить ее в душу, и уже плевать на остальной мир. Понимаешь? Никто же не просит, чтобы ты помог разлучить Ромео и Джульетту. Помоги убедиться, действительно ли Владимир — это то, чего Саня хочет от жизни, осознанно, не из страха стать уязвимой. Ты проводишь с ней очень много времени, кому как ни тебе знать.
Стас шумно выдохнул и повернулся к Даниле, облокотившись о сиденье. Он выглядел спокойным, как удав, когда ответил:
— А теперь слушай сюда, умник. Сходил бы ты к психологу со своими заскоками. У Саши, в отличие от тебя, проблем с мозгом нет. Она достаточно умный человек, чтобы раскусить манипулятора. Владимир ее устраивает со всем своим мудачеством, и не вам лезть в ее жизнь.
На этом баран откинулся на сиденье, явно начиная злиться.
— Странно. Значит, Настя ошиблась, — сдался Данила и устало потянул дверную ручку. — Она уверяла, что Прохорова не ревнует жениха к другим женщинам. А тебя ревнует.
Это нужно было видеть. Равнодушное выражение на лица Стаса медленно сменялось удивленным, а затем на наглой роже расползлась почти счастливая улыбка. Он посмотрел на свои руки, сжал-разжал пальцы, потер щеку.
— Ты шутишь? — спросил он.
— А это на что-то влияет — шучу я или нет?
— Совершенно не влияет. — Стас пытался принять серьезный вид, но не получалось, и он уткнулся лбом в сложенные на руле руки. — Я подумаю, — наконец ответил он. — Но за спиной у Саши делать ничего не буду.
— Договорились, — быстро согласился Данила и, не прощаясь, вышел из машины, изможденный своим задушевным монологом с малознакомым упертым правдолюбом. Если у Аиды есть клон в мужском обличии, то это Стас.
Данила скомкал в ладонях сиреневый шелковый халатик и вдохнул фруктовый аромат.
«Я становлюсь гребаным фетишистом», — подумал он и достал из багажника своего джипа цветы, конфеты, которые, наверное, давно растаяли, и плоскую коробку с подарком.
Данила заказал его еще три года назад, собирался вручить Насте после выпускного, но не успел, потому что вместо сюрприза устроил ей выволочку. Стоило, наверное, отправить подарок в качестве символа примирения, но не хотелось давать ложную надежду: девушки в семнадцать лет любой жест могут принять за признание в любви.
Насте всегда, сколько он помнил, нравились изящные украшения. Когда ей было пятнадцать, она сказала ему однажды, что мечтает стать эльфийской королевой и жить вечно. Данила не мог дать ей бессмертие, но мог купить драгоценности. Например, реплику украшения эльфийской королевы Галадриэль; корону изготовили по специальному заказу из белого и желтого золота. Это была изящная плетенка, которая венком обхватывала голову и острием спускалась на лоб. Прекрасный подарок к завершению школы, который так и не был вручен.
Именно об этой короне вспомнил Данила после неземного, колдовского выступления Насти. Он захотел привезти ей забытый сувенир, чтобы она знала: он все помнит и готов исполнить любое желание, как бы странно или невероятно оно ни звучало. Стоит лишь сказать.
«Попроси меня любить тебя», — эту мысль Данила повторял весь вечер, с тех пор как уехал с концерта, разминувшись с Настей, и продолжал повторять на рассвете, когда поднимался в ее спальню.
***
Настя видела сон: она лежит на поверхности озера, а с далекого берега доносится до боли знакомый голос: «Попроси меня любить тебя». «Нет, я не могу, — подумала она. — Мне так страшно. Однажды я уже обломала крылья, больше рисковать не стану».
Озеро окутал туман, и она поплыла к берегу, но там никого не оказалось. И в этот момент ей стало гораздо страшнее, чем раньше. «Почему я не рискнула? Позволила ему уйти?» Туман вытягивался в длинные полосы и обвивал ее, как лентами. Они оплетали ей кисти и ступни, талию и шею, и она не могла вырваться, чтобы отправиться на поиски голоса.
— Подожди меня, — закричала она и открыла глаза, сев на кровати.
В комнате было светло, солнечный свет заливал пол рваными лучами, белая французская мебель сияла в этом потоке, а на прикроватном столике лежала красиво упакованная коробка.
Настя огляделась и увидела лилии в высокой вазе на комоде, красивую коробку любимых конфет с фисташками. Цербер приходил. Он был здесь, в ее спальне. Эта мысль казалась нереальной, почти как визит пришельцев. Настя прошла в ванную, наспех приняла душ, высушила волосы, затем уселась за косметический столик, обернутая одним лишь белым полотенцем, и принялась за легкий макияж. Она то и дело косилась в зеркало на подарок, отчего-то испытывая волнение.
«Совсем разнеженная стала, чесслово.»
Она уверенно прошла через комнату, взяла коробку, распустила ленту, открыла — и растерянно уставилась на сверкавший металл, который благодаря умелым рукам преобразился в…
— Это же… Но…
На короне лежала бледно-голубая открытка, на которой было написано: «Эльфийской королеве». В горле образовался ком из сумбурных слов, на глаза навернулись слезы. Неужели он запомнил тот мимолетный крик души?
Настя бережно провела пальцами по холодному металлу и достала сокровище из футляра. На небольшой бирке, прикрепленной к короне тонкой веревочкой, было написано имя английского ремесленника и дата… Три года назад.
Стало трудно дышать, она положила корону обратно в упаковку, чтобы не уронить от волнения, и, ни о чем больше не думая, вышла из комнаты. Если Данила еще не уехал, то обычно он останавливался в правом крыле.
Она уже не знала, какой сейчас раунд, не помнила, кто победил вчера, и ей это было не важно. Она решила сыграть ва-банк, все или ничего, и это будоражило, как воздушный танец на полотнах из тумана. В военном плане оставалось всего два пункта: разговоры по душам и подарок. Но Настя не могла больше, признания рвались наружу, было больно молчать. Она расскажет Церберу о том, что чувствует. Должна, иначе сойдет с ума.
Навстречу шла заспанная Майка. Гостья равнодушно отнеслась к тому, что Настя бродит по дому в полотенце.
— Привет, все уже разъехались. Я тоже отчаливаю, мое такси прибыло.
— Да? Спасибо, что навестила. Рада была видеть, — они наспех обнялись и разошлись в разные стороны.
Вверх по лестнице, на третий этаж, направо, вторая дверь…
Настя закрыла глаза и досчитала до десяти, чтобы успокоить дыхание; потянула ручку вниз, и дверь отворилась.
Он спал, лежа на животе, прикрыв бедра простыней. Узел паники в груди растаял: Цербер не ушел. У него была идеальная спина, в меру мускулистая, с узкой талией и широкими плечами. Хотелось забраться на кровать и лечь на него сверху, накрыть собой вместо простыни.
«Просто подойти, разбуди его и для начала скажи, что пришла поблагодарить за подарок». Но эта мысль сразу охладила: «Дура, снова ты ему навязываешься, предлагаешь себя». И трудно было двигаться от внезапного онемения. Полюбовавшись на Данилу еще пару минут, послушав его ровное дыхание, Настя на цыпочках вернулась к двери.
— Настя? — раздался позади хриплый голос.
«Вот черт». Но досада тут же захлебнулась в волнении.
Аида развернулась и посмотрела на Цербера. До чего же хорош, хоть бы не ослепнуть. Темные волосы взъерошены, на щеках темнеет щетина, а в глазах разгорается огонь. Насте стало покалывать кожу от предвкушения, и она туже заправила край полотенца на груди.