Шаг назад — и я оборачиваюсь по инерции.
И именно в этот момент замечаю, как за углом дома исчезает хвостик.
Тот самый. Тонкий.
Мышиный.
Видела? Конечно, видела.
Видела, как Миланика целовала меня — на показ, дерзко, почти вызывающе.
И делала она это только потому, что заметила Олесю.
Я заметил, как в её глазах вспыхнула злость.
Значит, знала, что она здесь.
Значит, делала всё нарочно.
Стою.
На месте.
Ровно минуту.
Как вкопанный.
Торможу порыв рвануть за Найдёновой.
Зачем?
Что я ей скажу? Что оправдаюсь?
Нет. В этом нет ни смысла, ни привычки.
Я никогда не бегал за женщинами. И никогда не оправдывался.
Но ноги всё равно делают шаг. Один. Второй.
Я двигаюсь в сторону угла дома. Сначала медленно.
Но с каждой секундой — быстрее.
Резко, слаженно.
Шаги тяжёлые, точные, отдают в висках.
Ни один мускул не дрожит, дыхание не сбивается.
Я спокоен.
И даже это злость не рвёт наружу. Она — внутри. Царапает изнутри.
И вот я её вижу.
Олеся.
Почти забралась на ступеньку трамвая, держится за поручень, плечи ссутулены, как у человека, который очень хочет исчезнуть.
Я резко сдёргиваю её вниз, с силой сжимая её предплечье в ладони.
Резкий рывок — и она стоит напротив меня, ошарашенная, вырванная из потока, как кадр с размытием по краям.
— Что… — пытается сказать она, но умолкает, увидев моё лицо.
Машина тормозит впритирку.
Один из моих водителей.
Задняя дверь открыта.
Именно туда я почти вталкиваю её, не давая опомниться.
Злюсь.
Не на неё.
На себя.
Что пошёл за ней. Что не выдержал.
И всё равно — сажаю рядом.
И хлопаю дверью.
Словно запечатываю что-то такое, чего сам не до конца понимаю.
— Что вы себе позволяете?! — в голосе Олеси дрожит злость, но губы сжаты до белизны. — У нас не девяностые, чтобы за долги людей похищать! Да и выкуп за меня вряд ли кто-то заплатит!
Я молча достаю телефон.
— Петь, в «Мираж», — бросаю коротко водителю.
Она еще что-то говорит — резкое, сбивчивое — но я уже набираю Романовского и называю адрес отеля, в который её везу. Всё чётко, спокойно, без лишних эмоций. Пальцы уверены, голос ровный. Только внутри что-то перекручивается, как пружина, которая вот-вот выстрелит.
— Какой ещё отель?! — Олеся пытается вырваться, её глаза сверкают. — Я не собираюсь ни в какой «Мираж»!
— Если ты успокоишься и выслушаешь меня, — говорю я тихо, почти лениво, — возможно, уже завтра ты останешься без всех долгов. Осчастливишь, так сказать, свою семью.
На мгновение она замирает. Лицо бледнеет, дыхание сбивается. Смотрит на меня так, как ученица смотрит на преподавателя, чьё лицо видит каждую неделю — и каждый раз с лёгкой ненавистью.
Только я для неё — не любимый.
Я тот, кто всегда заваливает на контрольных. Кто проверяет на прочность и не жалеет.
— Опять ваша игра? — шепчет. — А вы хорошо условия продумали?
— Замечательно, — хмыкаю, отводя взгляд. Словно силой отрываю себя от луны, на которую так глупо и заворожённо уставился.
Сегодня всё изменится.
Сегодня я стряхну это наваждение с плеч.
Сегодня я спущу Олесю Найдёнову на уровень всех прочих.
Обычных. Удобных.
Таких, как Миланика.
Таких, которых не жалко.
ГЛАВА 11.
ГЛАВА 11. Олеся Найденова
ГЛАВА 11. Олеся Найденова
Борис входит в холл с тем самым видом, как будто весь отель принадлежал ему.
Девушка на ресепшене даже не осмелилась улыбнуться, только кивнула и, прикусив губу, принялась оформлять бронь. Он потребовал люкс на верхнем этаже с панорамными окнами — чтобы видеть весь город, как он сказал.
— Только… можно пониже? — спросила я почти шёпотом, глядя в пол. — Я боюсь высоты.
Он посмотрел на меня с раздражением, как на капризного ребёнка, и явно собирался что-то резко ответить. Но сдержался. Поджал губы, вздохнул шумно, и отрезал:
— Тогда второй.
Лифт поднимался медленно, как будто специально растягивал мучение. Мы стояли рядом, но не касались друг друга. Я чувствовала его взгляд сбоку — тяжёлый, оценивающий. Как будто снова примерял, сколько во мне осталось гордости.
Номер оказался дорогим, но безликим. Всё — в идеальном порядке, приглушённый свет, бархатные шторы, кожаная мебель и огромная кровать, на которой можно устроить небольшую цыганскую свадьбу.
Ни одной живой детали. Ни одной эмоции.
— Слишком стерильно, — вырвалось у меня. — Как будто здесь никто никогда не жил.
— Зато кровать здесь повидала больше пошлых историй, чем твоя бабушкина библиотека, — усмехнулся Борис, проходя внутрь.
Я закатила глаза. Он, похоже, наслаждался этой игрой — держать меня в напряжении, сбивать дыхание одним только словом.