— Всем очень нужно. Запись через приёмную.
И отойдите от двери. Частная территория. Я вызову охрану.
— Не надо охрану, — говорю тихо.
И поворачиваюсь. Медленно. Но иду не к остановке.
Я иду вдоль забора. По хрустящей гравийной кромке. Не спеша. Голова низко.
А внутри — только одна мысль: нет, я не уеду. Не так быстро. Всегда есть выход.
Почти в километре от ворот я, сбившись с шага, вдруг замечаю — над дорогой низко висит тяжёлая, сухая ветка. Она вытянута в мою сторону, как приглашение или вызов. Над ней — чёрный, высокий забор. Гладкий металл, без малейших зацепок, холодно отсвечивает в свете фонаря. Но если ухватиться за эту ветку, подтянуться, найти равновесие — можно попробовать перелезть.
Это безумие. Настоящее. Опасное. Глупое.
Но выбора нет.
Я смотрю на свои руки . Собираю дыхание. Поднимаюсь на цыпочки, закидываю рюкзак, обеими руками хватаюсь за ветку. Она едва держит мой вес, подо мной скрипит кора. Я подтягиваюсь, почти не чувствуя тела, слышу только собственное дыхание — короткое, рваное.
Колени находят опору на гладком металле, ладони соскальзывают, но я упрямо лезу дальше, цепляюсь ногтями за любые неровности. Плечи горят от напряжения, но — вот! — через миг я уже по ту сторону забора, приземляюсь неловко, тихо выдыхаю.
Только я коснулась земли, как сзади раздался хриплый, сдавленный собычий рык.
Звук негромкий — от этого страшнее. Он будто давит на грудь, обещает боль, но пока не срывается на крик.
Я медленно оборачиваюсь — напротив меня стоит собака.
Чёрная, массивная, как ночная тень с глазами, светящимися красным углём.
Грудь широкая, будто выкована из железа, морда резкая, тяжёлая.
На блестящей шерсти — отражение фонаря, по бокам тихо вздымается пар.
Глаза не мигают. Не просто животное — страж, допущенный к порогу чужой жизни.
Я замираю. Медленно поднимаю руки, показывая — я не враг.
Дышать тяжело, будто кто-то сжал горло.
И вдруг — шаг, тень.
Он появляется, словно вырос из самого воздуха.
Высокий, почти неестественно, широкий в плечах, будто собран из камня и стали.
На нём только чёрные спортивные брюки, торс обнажена, но в первых лучах солнца кажется блестящей с прозрачными каплями пота. Каждый мускул живёт, движется. На животе тонкая белая линия — след давнего шрама.
Черты лица грубые, будто выточены резцом, подбородок упрямый, скулы острые. Губы твёрдые, слегка приоткрытые. Но главное — глаза.
Глаза темнее ночи, холодные, как безветрие перед бурей. Не злые — равнодушно-настороженные, взгляд хищника, который всегда на шаг впереди.
Фотография совсем не отражает реальности. И совсем не дает тех ощущений, что скапливаются внутри живота, стягивают нервы, оголяют их, словно избавляя от скромности и гордости, которой я всегда гордилась. В такого мужчину
Он не говорит ни слова, просто стоит, глядя прямо в меня.
В лёгком наклоне головы читается угроза, а пальцы на правой руке едва заметно подрагивают — не от страха, а от желания действовать. Всё тело напряжено, собранно. Он и сам — как зверь, которому не нужны слова.
Я понимаю: стоит ему только шепнуть — и собака бросится на меня.
— Убеди меня не давать команду «Цезарю», — раздаётся его хрипловатый баритон. Его голос — как наждачная бумага по коже, низкий, сдержанный, опасный. — Твой жалобный вид совсем не возбуждает.
ГЛАВА 2.
ГЛАВА 2.
— Вы… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить, сглатываю ком в горле. Слова цепляются за воздух. — Послушайте, пожалуйста… Я знаю, что это выглядит как вторжение. Я понимаю. Но мне просто… некуда было идти.
Он не двигается. Не отвечает. Стоит чуть ближе, чем надо, и я впервые ощущаю от него исходящее тепло — и едва различимый аромат кожи, острый, как чёрный кофе.
Мне кажется, что за этой холодной маской может быть всё, что угодно: и гнев, и сострадание. Или ничего.
Я жду, не отрывая взгляда. Только теперь доходит, как страшно быть здесь — в темноте, под его взглядом, наедине с этим мужчиной, чья власть кажется абсолютной.
Мой разум бунтует, но тело замирает, будто вот-вот расплавится под этим взглядом, тяжёлым, как бетонная плита.
Он молчит — значит, можно говорить? Его глаза не мигают, зрачки расширены, и от этого по коже пробегает дрожь. Я чувствую: всё бесполезно, он мне ничего не даст, если не захочет.
— У меня сестра. Она… попала в беду. Мужчина, с которым она жила, оставил её с долгами. Он оформил на неё компанию, набрал огромных кредитов под залог нашей квартиры. А потом исчез. У нас родители возрастные, двое детей сестры. Их скоро выселят. Мы все скоро останемся на улице. Или, как говорят ваши сотрудники, — в “шикарной студии” двадцать четыре квадратных метра.