Пусть хоть трахнет её. Ещё одну. В бессознательном состоянии. Пусть.
— Мне всё равно, — говорю себе.
Но по щекам почему-то текут тёплые, предательские слёзы.
ГЛАВА 19.
ГЛАВА 19. БОРИС
ГЛАВА 19. БОРИС
Прихожу в себя медленно, как будто пробираюсь сквозь тяжёлое, вязкое болото. Всё тело ломит — мышцы, суставы, даже пальцы. Хреново так, что хочется выругаться в потолок. Чувствую себя так, словно выдул бутылку водки, а потом запил её ликёром, да ещё и головой об бетон приложился. В груди тянет, виски давит, в горле сухо. И какая-то тяжесть сверху, глухая, раздражающая.
Открываю глаза — в первые секунды свет режет, приходится прищуриться. Когда зрение привыкает, вижу перед собой Миланику. Лицо крупным планом: густо накрашенные глаза, ресницы как крылья пластмассовой куклы, губы слишком блестящие, чтобы на них можно было доверять. Смотрю на неё и пытаюсь понять, какого чёрта она тут забыла.
— Слезь, дура, я же после аварии, — голос сиплый, но злость в нём просыпается мгновенно.
Она отскакивает, заламывает руки:
— Ой, прости, прости.
Сажусь, спускаю ноги с кровати. Пол холодный, пахнет пылью и больницей — хотя я дома. Где-то на прикроватной тумбе осталась капля виски в стакане со вчера, и этот запах висит в воздухе, вперемешку с её сладким, приторным парфюмом, который всегда напоминает мне дешёвый бар.
— Я услышала по новостям. Так переживала… — она наклоняет голову набок, играет голосом, но я уже слышу, как под этой интонацией звенит фальшь.
— Ты переживала, что я сдохну и перестану пополнять твою карту, — врезаю ровно, без паузы. Давно пора было с ней закончить, но эти месяцы были такими, что требовали разрядки. Разрядки, которую от жены я вряд ли дождусь. Миланика для этого подходила — умела молчать в нужный момент и включать кошку в другой. Но, похоже, срок годности истёк.
Она морщит лоб, делает вид, что обижена:
— Котик, ну что ты такое говоришь…
Я медленно встаю, тянусь, чувствуя, как хрустит спина, как с каждым движением боль возвращается. И раздражение вместе с ней.
— Я не понял, что ты у меня дома делаешь, — произношу, глядя прямо в глаза. Я вижу, как в её взгляде мелькает тень — лёгкий страх. И мне это нравится.
— Я волновалась, приехала, чтобы поддержать тебя. Я же люблю тебя, — тянет она, прижимая ладонь к груди.
Я усмехаюсь, но холодно.
— Пора увольнять охрану, чтобы не пускала кого попало.
Её губы дрожат, будто она хочет что-то добавить, но не решается. Я прохожу мимо, и чувствую, как от неё тянет дорогими духами, смешанными с запахом сигарет — всегда ненавидел этот коктейль. В голове уже крутится список дел: разобраться с охраной, встретиться с Наваровым, проверить отчёты. Миланику из этого списка пора вычёркивать.
Она, может, и думает, что приехала в нужный момент. На самом деле — опоздала на пару месяцев.
— Ты офигел?! — Миланика взрывается, вскидывает руки, как актриса дешёвой мелодрамы. — То есть твоей этой пучеглазой можно приходить, хотя ты с ней даже не спишь?
— Рот закрой, — бросаю устало, но в голосе уже сталь. — Ты говоришь о моей жене.
Хочу пройти в ванную, но что-то меня цепляет, и я оборачиваюсь.
— Она приезжала?
— Ну да. — Улыбка у неё нервная, глаза блестят. — Когда ты с ней разведёшься?
— Никогда, — отвечаю, даже не моргнув. — Даже не мечтал. Мил, давай я тебе мужика нормального найду. Который обеспечит тебя.
— Передаёшь меня как вещь? — её голос дрожит, но не от боли — от злости.
— А ты и есть вещь, — смотрю прямо, спокойно, почти ласково. — Дорогая, красивая вещь.
— Сволочь! — она бросает это, как плевок.
— Нет, ну можешь, в принципе, пойти работать, — усмехаюсь, медленно прохожу мимо, подхватывая со стола телефон. — Думаю, ты отлично будешь смотреться на ресепшене ресторана. Пока тебе не надоест. А там… — делаю паузу, будто подбираю правильное слово, — пойдёшь в бордель. У меня, кстати, один приятель держит. Сократим твой путь до уличной шлюхи.
— Да пошёл ты! — визжит она, глаза наливаются красным. — Ненавижу тебя. И жену эту твою замухрышку ненавижу.
— Миланика, свали нахуй, — говорю ровно, даже без эмоций. — И так тошно.
Она поджимает губы, но голос всё-таки срывается на тонкий, приторный напев:
— Борюсик, а что насчёт мужчины?
Стою, слушаю её и смотрю… вниз. На себя. Мимолётная мысль цепляет — а когда я вообще успел подрочить?
— С тобой свяжутся, — бросаю, проходя мимо.
Её духи остаются в воздухе — тяжёлые, сладкие, с приторным оттенком, как дешёвый ликёр, который оставляет во рту тягучую горечь. Она ещё что-то бормочет, но я уже в ванной, включаю воду, смываю с себя запах её присутствия и всё то, что она мне когда-то казалась.