Мы смотрим друг другу в глаза. Долго. Тяжело. Никто не отводит взгляд. В комнате становится тесно от этого немого поединка.
Я первым не выдерживаю — хватаю её за волосы, притягиваю, впиваюсь пересохшими губами в её влажный, сочный рот. Сначала она замирает, потом отвечает несмело, но вдруг резко отталкивает.
— Только попробуй тронуть меня ещё раз — и договору конец! — вскакивает, злость в каждом движении.
Я поднимаюсь медленно, смотрю ей прямо в лицо, и, может, впервые в жизни, говорю то, что действительно на душе:
— Думаю о тебе постоянно. Обсуждаю дела — и думаю. Трахаюсь — и думаю. Жру, а всё равно о тебе думаю.
ГЛАВА 21.
ГЛАВА 21. Олеся
ГЛАВА 21. Олеся
— Ты, я смотрю, тоже ко мне неровно дышишь, — лениво бросает он, поднимая мой блокнот с кровати.
Его пальцы небрежно перелистывают страницы, а я смотрю только на лицо — слишком красивое для того, что скрыто внутри. Ни намёка на ту тьму, которая от него исходит, — и от которой по коже расползаются мурашки, будто кто-то провёл ледяным пером по позвоночнику.
Что он вообще тут делает? Зачем? Эти слова — ради чего? Что хочет выбить из меня этим?
— Так это я нарисовала, чтобы в дартс играть, — сжимаю кулаки, стараясь спрятать дрожь в голосе.
— Смешно, — усмехается он. Уголки губ чуть дергаются, и на секунду кажется, что он хищник, играющий с добычей.
Он резко поднимается, и я тоже рефлекторно отшатываюсь — шаг назад, ещё шаг, пока спина не упирается в стену. Воздух становится плотным, густым, пахнет его парфюмом — терпким, пряным, с горчинкой табака.
— А я до сих пор помню твою честность… — он делает паузу, и голос его опускается, словно шёпот по коже. — Про то, как тебе со мной понравилось.
— Ничего мне не понравилось! — выдыхаю резко, чувствуя, как щеки пылают. — Тебе показалось.
Он идёт вперёд — медленно, но неумолимо, как волна, которая накрывает и не оставляет выхода. Шаг за шагом прижимает меня к стене. Он не касается — и от этого ещё хуже. Между нами остаётся каких-то пару сантиметров, но я слышу его дыхание, горячее, обжигающее.
Схожу с ума от этого напряжения. Каждая клетка тела ждёт прикосновения, которого нет.
— Уйди из моей комнаты! — мой голос срывается. Я со всей силы бью его в грудь ладонью. Один раз, второй. Его грудь твердая, как камень, пальцы отскакивают, будто я ударила бетон. Он даже не шелохнулся.
— Я из-за тебя, между прочим, чуть не умерла! — выкрикиваю. В горле саднит, сердце колотится так, что больно. — Что это за должники у тебя такие, что готовы убить?
Он наклоняется чуть ближе, и его глаза становятся тёмными, тяжёлыми, как штормовое небо.
— Большие деньги рождают большую ответственность, — произносит он низко. В этом голосе вибрация, от которой меня бросает в дрожь. — В том числе и за жизнь.
Я чувствую, как стена за спиной холодит лопатки, а его тепло обжигает спереди.
— Тебе нужно быть осторожной. Тебя могут похитить в любой момент.
— А меня-то с чего? — слова вырываются слишком громко, почти с истерикой.
Он смотрит прямо в глаза. И в этом взгляде — приговор.
— Потому что ты моя жена.
Воздух замирает. Словно даже пыль в комнате перестала двигаться.
— Ой, Борь, не смеши, — фыркаю, хотя голос дрожит, предательски выдавая волнение. — Твоя Миланика всему свету трещит, что брак у нас ненастоящий. И что ты вот-вот от меня избавишься.
Он усмехается. Губы изгибаются хищно, будто он и правда слышал это десятки раз, но ему приятно, что я повторяю слухи. Его взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно — тёмный, прожигающий, от которого хочется отвернуться. Но не успеваю.
Он резко наклоняется, так близко, что дыхание щекочет ухо, горячее, пахнет кофе и табаком.
— Судя по всему, именно этой ночью мы сделали наш брак настоящим.
Я замираю, спина вжимается в стену, сердце стучит где-то в горле.
— Не понимаю, о чём ты говоришь, — выдавливаю и отвожу глаза, будто взгляд в пол может меня спасти.
Но Давыдов не даёт спрятаться. Его пальцы обхватывают мои щеки, жёстко, властно. Подушечки нажимают на кожу, вынуждая поднять голову. Его глаза прямо напротив — тяжёлые, темнее тени за окном.
— Я тоже сначала не понял, — произносит он тихо, почти интимно, — откуда у меня пятна спермы на члене. А если ты залетишь, тоже скажешь, что это от святого духа?
Жар стыдом обжигает лицо. Слова бьют сильнее пощёчины.
Я моргаю, лихорадочно ищу спасение — и нахожу в сарказме.
— Меня Лёшенька обрюхатил. Видел того парня возле универа?
Рука Давыдова дёргается. В следующее мгновение он ударяет кулаком в стену прямо над моей головой. Грохот разлетается по комнате, рамка с фотографией звякает, чуть не падает. Я вздрагиваю, холод пробегает по спине, но он даже не моргнул.