Я застываю. Слышу, как он дышит — низко, размеренно, слишком близко.
— Ты не должна была оказаться в том подвале, — его голос звучит прямо у уха, тихо, но отчётливо. — Но нужны были вольнонаёмные барыги. Они всё поняли неправильно.
Он чуть сильнее давит на мои плечи, и мне кажется, будто он хочет вдавить меня в кресло, сломать изнутри.
— Но и предупреждать тебя я не мог, — продолжает он. — Не доверял.
Я поднимаю голову, ищу его взгляд. Его лицо всё ближе, черты сливаются, остаётся только холод стали в глазах и жар дыхания.
— А теперь? — выдыхаю, не отводя взгляда.
— А теперь, — он наклоняется ещё ниже, его пальцы сильнее вжимаются в мои плечи, будто ставят печать, — ты единственная, кому я могу верить.
Его губы накрывают мои. Поцелуй резкий, жадный, без шанса на отступление. Он целует глубоко, дико, как будто хочет вырвать из меня душу. Я задыхаюсь, пальцы сами вцепляются в край стола, а внутри всё горит.
Он разворачивает меня к себе, ладонь скользит вниз и грубо сжимает мою грудь поверх ткани платья. Я вскрикиваю — от боли, от шока, от нахлынувшего жара. Мир рушится, сжимается до одного — его рук, его губ, его дикого права обладать.
— Боря… — шепчу прямо в его губы, сжимая бёдра, пытаясь собрать в себе силы.
Он улыбается краем губ, но взгляд становится внимательным, прищуренным: — А что насчёт твоей идеи? Ты начала говорить вчера. Но я прослушал.
Я усмехаюсь, горько: — Прослушал потому, что был слишком занят между моих ног.
Он рычит от удовольствия, будто похвала, но я не даю ему времени разогнаться. Смотрю прямо в глаза, спокойно, твёрдо: — Тебе нужно купить банк. Не долги банка, не воровать, не выбивать их через полукриминальные схемы, а работать официально. Через приставов, через систему.
— Это долго. И дорого, — отвечает он почти мгновенно, как будто давно всё просчитал.
— Если ты думаешь только о сиюминутной выгоде — да, — я подаюсь ближе, почти касаясь его лба своим. — Но если думаешь о будущем, о перспективе… это единственный путь. Пока ты бандит — кто-то всегда будет мечтать отобрать твоё. Уничтожить тебя. Уничтожить нас. И в таких условиях… — у меня срывается голос, я заставляю себя проглотить комок в горле, — ни о каком ребёнке не может быть речи.
Он молчит. Только глаза темнеют, а пальцы на моих плечах будто вбиваются глубже.
— Вот оно… подвох, — произносит он наконец, глухо. — Вот оно наказание.
Я провожу ладонью по его щеке, но в голосе — только сталь: — Я не хочу, правда не хочу, чтобы моя дочь или сын жили так, как жила я. Чтобы прятались от угроз, чтобы видели кровь и слышали крики. А это будет неизбежно, если ты останешься в криминале. Так что решай, Давыдов. Решай.
Я целую его в губы коротко, резко, будто ставлю точку, стряхиваю с себя его руки и поднимаюсь. В груди гул, сердце бьётся как после бега, но я не останавливаюсь. Иду к родителям, в гостиную, оставляя его позади. Пусть переварит.
— Надо Ульяне позвонить, — говорю виновато, когда сажусь рядом с родителями. Стараюсь улыбнуться, будто этим можно стереть неловкость, но губы дрожат.
— Она звонила, уже домой едет, — отвечает отец сухо, и я ощущаю, что он до сих пор злится на весь этот скандал. Мама же берёт меня за руку, и вдруг её голос меняется, становится тише, тревожнее: — Олесь, он не бьёт тебя?
Я моргаю, ошарашенная этим вопросом. Столько лет мама видела всё — его жёсткость, его резкие слова, его вспышки ярости. Но именно меня он никогда не касался грубо. Никогда.
— Нет, конечно, — выдыхаю я и чуть сильнее сжимаю её пальцы.
Мама всматривается в меня, как будто ищет трещины, которых я сама не замечаю. Потом тихо кивает: — Ну ладно. Но если что, ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.
Ко мне тут же подбегает Цезарь, тяжёлый, мощный, но сейчас он словно щенок. Ставит морду на мои колени, фыркает и требует, чтобы его гладили. Я опускаю ладонь на его голову, чувствую тёплую шерсть, и сердце становится чуть спокойнее.
Вдалеке, у окна, Борис ходит взад-вперёд с телефоном, жестикулирует, его голос глухой, злой. Он кого-то отчитывает или приказывает — я не вслушиваюсь в слова, но ощущаю знакомую силу, от которой многим становится страшно. А мне… привычно.
Я глажу Цезаря за ухом, он довольно щурится, и тихо произношу:
— Мой дом тут, мам.