Слышен только наш тяжёлый, общий, слипающийся ритм.
Потом он вдруг теряет контроль — резкий, грубый толчок, за ним ещё, и ещё, всё быстрее, сильнее, безжалостнее.
Его движения становятся рваными, дикими, будто им движет не человек, а что-то животное, не знающее ни стыда, ни жалости.
Каждый толчок выбивает воздух из груди, заставляет меня задыхаться, стискивать зубы ещё сильнее.
И где-то, сквозь эту боль, сквозь унижение, сквозь обиду и горечь, я вдруг ощущаю странное, нестерпимое тепло — будто проскальзывает искра, как электричество по оголённому проводу. Его грубые движения, его сила, его захват — дарят что-то очень похожее на удовольствие. Запретное, стыдное, но всё равно настоящее. Я чувствую, как моё тело предаёт меня, как между болью и стыдом пробивается волна наслаждения, маленькая вспышка света на самом дне тьмы.
Я стискиваю губы, чтобы не выдать ни звука, не дать ему ни единого намёка на то, что происходит внутри меня. Я должна быть твердой, должна быть камнем. Но внутри этот камень уже начинает плавиться.
Он сжимает меня, наваливается всем весом, и я вновь проваливаюсь в ритм его тела, его власти, его злого, отчаянного желания. Мне кажется, что мы слились в одну единую точку боли и тепла, в эту дикую, чужую близость.
Он заканчивает резко, почти с хриплым стоном, и я чувствую, как внутри меня всё заливает теплом и болью. Борис быстро и ловко стягивает с себя презерватив, бросает его рядом со мной — алое пятно, мерзкое, чужое, как метка на теле, как доказательство его силы и моего унижения.
Пахнет кровью и чем-то ещё, горьким, безысходным. Он застёгивает ширинку с ленивой, деловой точностью, как будто только что подписал важный контракт.
Я медленно, на подгибающихся, дрожащих ногах встаю.
Штаны липнут к коже, кофта съезжает с плеча, я дёргаю её нервно, сжимаю в кулаке подол, не зная, куда себя деть, не зная, как теперь смотреть в глаза этому новому утру. Между ног всё жжёт, болит — словно внутри меня раскалённое железо, и эта боль теперь часть меня.
Он бросает взгляд поверх меня, холодный и равнодушный:
— Мой водитель отвезёт тебя.
— Не нужно, — отвечаю глухо, но твёрдо. Гордость не умерла — она только стала жёстче, плотнее, как закалённая сталь. Как аллергия на мужчин, воплощённая в этом человеке. Так что я иду мимо с той самой отсрочкой, за которой пришла.
— Автобусы ходят по расписанию.
ГЛАВА 5.
ГЛАВА 5. Борис Давыдов
ГЛАВА 5. Борис Давыдов
Я стою, смотрю, как она поднимается, неловко, будто разучилась ходить. Какой в этом утреннем свете у неё потерянный, почти прозрачный силуэт — и на секунду кажется, что она исчезнет, если моргнуть. На коже ещё стынет её тепло, под ногтями запах мокрой травы и чего-то сладковатого, медного — девичья кровь, честно говоря, раздражает меня меньше, чем её молчание.
— А как же чаевые? — хмыкаю, лениво, почти не глядя на неё, играю уголком рта.
Её лицо остаётся серьёзным. Как каменная маска. Ни слёз, ни упрёка — только усталость.
Интересно. Обычно женщины либо плачут, либо злятся, либо стараются понравиться. А эта — просто молчит.
— Хотите оставить на чай, — тихо говорит, — спишите часть долга.
Я пожимаю плечами, не утруждаю себя ни взглядом, ни жестом. Смотрю куда-то сквозь неё.
— С чего бы? Ты не особенно старалась. Я всё сделал сам.
Она не отвечает. Не оправдывается.
Во дворе пахнет холодной росой, дорогим парфюмом и ещё чем-то женским, терпким, что задержалось в воздухе — её смущение, обида, остатки мечты.
Не люблю девственниц. Обычно избегал их, не хотел брать на себя лишней мороки — кровь, страх, нытье после. А тут вышло случайно. Она выдержала боль безмолвно, как на казни. Словно не было в этом ни страсти, ни игры, только её решимость не издать ни звука.
Смотрю, как она проходит мимо — сутулая, но упрямая, всё ещё цепляясь за какие-то остатки гордости. Не смотрит в глаза. Просто идёт. Мимо меня — сохраняющего спокойствие, будто десять минут назад хладнокровно не разорвал её девичью оболочку на утренней росе.
Мимо Цезаря, который больше не боится, даже когда он тихо рычит ей вслед.
Она идёт к воротам. Тем самым, через которые её утром не пустили. И больше ни разу не оборачивается.
Я задерживаю дыхание.
Вкуса победы нет, только усталость, немного равнодушной скуки. Надо бы душ принять, сменить пиджак — запах её кожи почему-то прилип к рукам, как липкая карамель. Не люблю, когда следы женщин задерживаются дольше, чем надо. Но запах крови, её невинности — он другой. В нём есть что-то от полевых цветов, от озёрной воды, что-то первозданное, забытое. Почти жалко. Но, если честно, наплевать.