- Докладывайте, что тут у вас стряслось?
4
В многосложной следственной практике Олег Степанович Ольшанский полагался больше на свои аналитические способности, на интуицию и к чистому сыску прибегал редко, да и неохотно. Он считался работником, так сказать, кабинетного стиля, тем не менее никто в органах дознания не осуждал перспективного криминалиста за инертность, которая особенно по первости бросалась в глаза, за привычку подолгу молчать и чертить в записной книжке всякие там схемы и графики - ведь важнее всего в конце концов не метод, а результат. Если же иметь в виду показатели, то Олег Степанович с первого дня своей деятельности ходил в передовиках, потому что раскрывал почти все, в том числе и дела, отнесенные к безнадежным, недаром же он хоть и не с головокружительной стремительностью, однако и сравнительно быстро, из райотдела был переведен в горотдел и потом уж стал сотрудником областного масштаба и сотрудником весьма заметным, имея к тридцати годам чин капитана и общее уважение как начальства, так и подчиненных. Правда, кое-кто за глаза называл Ольшанского барином и пижоном за страсть к новым галстукам и вельветовым костюмам, но любая, даже незаурядная личность без мелких слабостей, считай, и не личность: слабости хорошего человека только украшают, не так ли?
Олег Ольшанский встал на постой к участковому Голощапову и ночевал на летней кухне, накрываясь вместо одеяла овчинным тулупом, от которого исходил кисловатый домашний дух, утрами пил чай с медом и - уходил до вечера. Обедал в колхозной столовой, где кормили до отвала и дешево, а ужинал с Голощаповым, стариком немногословным и мудрым. Ольшанскому во всех отношениях было хорошо, но вот следствие... Начать хотя бы с того, что изобличать было, собственно, и некого и не за что. Болван Витька Ковшов нарыл ям возле конторы. Тут все ясно. Если общественность настоит, кинут Витьке пятнадцать суток за мелкое хулиганство, и - до свидания. Зауряднейший в сущности случай. Но вот остальное... Над селом, раскинув совиные крылья, реет Великая Тайна, она, эта Тайна, не отдает холодной жутью, она добра и лукава. Ольшанский раскаивался, что упустил Никиту Лямкина, причастного, судя по многим фактам, к событиям не столь как жертва, сколько как, может быть, их творец. Лямкин многое сказал, но еще больше знает, однако, он ушел в неизвестном направлении. Конечно, при современных средствах связи и оповещения найти бродяжку не составит труда, но как его вызвать на полную откровенность?
Нет формальных причин допросить председателя колхоза Ненашева, насторожен и главбух Суходолов. Эти люди вольно или невольно стали" соучастниками в производстве чудес, сотрясающих последние недели село Покровское.
...Было утро.
Ольшанский курил на скамейке в полисаднике сигарету и думал.
Вчера полковник, доставленный в виду неординарности событий на вертолете, ничему особенно не удивился, уверенный в том, что все скоро прояснится. Он сказал свое обычное:
"Нас на мякине не проведешь!" Эксперты с радиозавода, поначалу скептичные, через полчаса поснимали пиджаки и полную ночь сидели в магазине, изучая товары народного потребления, изготовленные неизвестной фирмой, потом единогласно заявили, что все - добро, подброшенное в торговую сеть весьма оригинальным способом, следует немедля погрузить, опломбировать и доставить скорым ходом на завод, где есть лаборатории, конструкторское бюро, где есть наконец люди, способные, наверно, разобраться в устройстве и принципе работы представленных аппаратов.
- Мы до сих пор в полном неведенье! - признались эксперты, забывшие поужинать и позавтракать.
Полковник Иванов сказал свое обычное: "Нас на мякине не проведешь!" но сказал он эти слова не так твердо и самонадеянно, как всегда: полковник всю ночь ходил по магазину, чесал затылок и раскидывал мозгами он не смог сложить факты в систему и выстроить гипотезу, по которой надлежало спешно приступать к действию. Он понимал теперь капитана Ольшанского, имеющего в активе ноль без палочки. Ольшанский пожимал плечами, мялся, намекая на то, что, может быть, в самое ближайшее время будет иметь в кармане ключ к отгадке странных происшествий в селе, но пока, по его разумению, следует ждать и бдительно - присматриваться к течению здешней жизни и ни в коем случае не забегать вперед событий.
- Ты собрался год прозябать в этой столице? - поинтересовался полковник официальным тоном.
- Если потребуется, то и год.
- Вот даже как! А кто твою работу в городе делать будет? О том ты подумать не удосужился?
- Не удосужился.
- Шутки в сторону. Неделю тебе еще дам, а больше и не проси.
- Слушаюсь, - про себя же Ольшанский подумал:
"Я добьюсь своего любой ценой. Пусть увольняют - была бы шея, хомут найдется. Устроюсь куда-нибудь юрист-консультом, тишайшая должность!"
Итак, было утро.
Следователь по особо важным делам сидел на скамейке в палисаднике, курил первую сигарету, наблюдал окрестности между прочим и выстраивал в голове планы розыска. За спиной Ольшанского с полотенцем через плечо стоял участковый Голощапов в майке, милицейских штанах и глубоких калошах на босую ногу. Участковый радовался пригожему деньку, с тихой умиротворенностью любовался своим селом, которое за этот пригожий день многое успеет
Напротив пенсионер Иван Васильевич Протасов, учинивший вчера в магазине скандал, вывел серого в яблоках жеребца по кличке Маршал и начал его седлать.
Голощапов сел рядом с Ольшанским на скамью и сказал, кивая в сторону Протасова:
- Старый, а - дурак. Ну чисто ребенок: игрушку купил, и душа у него винтом закрутилась - смотрите, люди, я верхом катаюсь, в новом седле сижу. Его бы надо в каталажку за хулиганство, а он, вишь, гоголем ходить, тьфу на тебя, барсук!
- Все мы ребятишки в сущности, - ответил Ольшанский и загасил сигарету о камешек, специально подобранный заранее для этой цели. - Заводной дедок.
- Сильно уж глупый.
- Глупость, она надолго, - задумчиво сказал Ольшанский. - Она насовсем. Ты вот что мне освети, уважаемый, что за человек ваш Суходолов?
- Который это? Гришка, что ль?
- Ну, главбух?
- Гришка, значит. Что я тебе скажу. - Участковый размял папиросу в пальцах, прежде чем закурить: он, не выпускал из вида пенсионера Протасова, танцующего возле жеребца Маршала с седлом в руках. - Не нравится мне, продолжал милиционер размеренно и тихо. - Как мы растим молодежь нынче, мы ей все втолковываем высокие, значит, материи, но не учим жить и работать, растет наша смена, значит, будто вон дурнотравье на краю пашни...
- Меня Суходолов интересует!
- И я в конечном итоге про Суходолова, про Гришку. Молодежь наша неазартная, она норовит меньше делать полезного и больше удовольствий получать...
- Меня сегодня Суходолов интересует!
- И я про Суходолова. Так вот, он с детства азартный, не в пример сверстникам своим. Ему двадцать восемь, а он уже главбух, это тебе не тити-мити. Должность ответственная, чуть чего дал маху и - небо тебе в мелкую клетку. Ты видел когда-нибудь, Олег Степанович, встречал когда-нибудь на предприятиях молодого главбуха? На таких постах, брат ты мой, седые седят, битые да трепаные, а?
- Не встречал молодых, верно.
- Во! А Гришка сидит. Конечно, тут и председатель Ненашев в свое время рискнул, может быть, когда такого сопляка на пост высокий возводил, но мужик он тоже не лыком шитый - знал, что делал. И не ошибся. Он вообще редко ошибается.
Пенсионер Иван Васильевич Протасов обратал, наконец, Маршала, лихо вознесся в седло, расправил усы пальцами, победно оглядел улицу, вращая головой быстро, как птица, и вдел хромовые, начищенные до блеска сапоги в стремена.
- Казак лихой! - сказал сердито участковый Голощапов и бросил окурок в петуха, проходившего мимо торжественной поступью. Петух отскочил в сторону и заклохтал: чего это, мол, лиходействуешь, хозяин! Голощапов продолжал, мигнув петуху: не сердись, я пошутил. - Гришка с детства способный. Учился хорошо, в колхозе с малых лет работал, на книжки зарабатывал, у него их, книг-то, поболе, наверно, чем в нашей библиотеке.
Иван Васильевич Протасов прогарцевал мимо со статью и важностью генерала и по пути еле кивнул Голощапову, снисходя: мысли его, видать, приняли возвышенное направление. Участковый вздохнул, глядя вслед кавалеристу, и покачал головой: