Норман встряхнул отяжелевшей рукой, и на песок с клочком мокрого кружева в крепких угловатых челюстях шлепнулась горбатая, поблескивающая перламутровыми блестками рыбка.
— Падре! — негромко позвал он. — Не откажите себе в удовольствии взглянуть на эту любопытную разновидность Божьего бича, на эту помесь парфянской саранчи с тигровой акулой!
Падре, порядком исхудавший за долгий переход, поправил на голове остроконечный колпак, изготовленный из нескольких длинных, связанных черенками листьев, оторвал взгляд от реки, подошел к неподвижной, облепленной песком рыбе, осторожно, двумя пальцами взял ее за хвост, поднял и попытался выдернуть клок кружев из ее плотно сжатых челюстей. Но это удалось ему не сразу: рыбья хватка была стальной, и для того, чтобы разжать ей челюсти, падре пришлось воспользоваться лезвием длинного узкого ножа. Миролюбивый священник вооружился им после того, как при сборе сучьев для вечернего костра услышал в кустах негромкий предупредительный рык и, подняв голову, разглядел в пяти шагах смутный, плавно очерченный силуэт небольшого зверя с горящими в сумерках глазами.
Когда он рассказал об этом Норману, тот только молча покачал головой, а затем полез в брошенную у дерева седельную сумку и достал тяжелый длинноствольный пистолет с курком в виде изогнутой змеиной головки. Но падре настаивал именно на кинжале и, получив его, тут же показал Норману, что его руки способны не только помахивать кадилом и перелистывать молитвенник. Он попробовал пальцем лезвие, слегка подправил его на подобранном с земли камешке и на ремне седельной сумки, а затем, ловко выдернув из Норманова кармана шелковый платок, подбросил его в воздух и, когда платок развернулся, ловким крестообразным взмахом рассек его на четыре клочка.
— У пистолета, — сказал падре, при свете костра разглядывая гравировку на лезвии, — есть два больших недостатка: во-первых, он может дать осечку, а во-вторых, им можно воспользоваться только один раз…
Вдруг в темных кронах послышалась какая-то возня, резкие тонкие крики и хлопанье крыльев. Падре быстро закатал рукав сутаны, перехватил рукоятку кинжала, глянул вверх и, резко вскинув руку, метнул кинжал в мелькнувшую над головами тень. Норман услышал хорошо ему знакомый глухой звук пробивающего плоть лезвия, яростный, захлебывающийся писк, предсмертный трепет тяжелых крыльев, и в следующий миг у его ног распласталось насквозь пронзенное кинжалом существо, похожее на гигантскую летучую мышь. Падре потянул существо за крыло, перевернул, выдернул кинжал из заросшей бурым мехом грудки, вытер его подобранным с земли клочком платка и, вложив в грубые кожаные ножны на поясе, выхватил из костра разгоревшийся сук.
— А вот вам и вампир! — пробормотал он, разглядывая оскаленную мордочку зверька в неровном порывистом свете своего факела. — Отряд Primates, подотряд Prosimii, семейство Lemuridae, род Hapalemur… Поселяются в непосредственной близости от мест обитания человека и ведут преимущественно ночной образ жизни. Питаются кровью как человека, так и крупных млекопитающих. Служат переносчиками так называемого «синдрома маки», проявляющегося в постепенном перерождении постэмбриональной ткани и последующем изменении всей анатомической и физиологической структуры организма…
— Нельзя ли попроще, падре, — хмуро перебил его Норман, с опаской поглядывая на плотный лиственный шатер, озаренный пламенем костра.
— Отчего же нельзя, — проговорил падре, доставая из своей седельной сумки небольшой, разделенный на секции ящичек с инструментами и химикалиями, — если хапалемур напьется крови, ну, скажем, дикого кабана или крупной обезьяны, а затем нападет на человека, кровь предыдущей жертвы проникнет в свежую ранку, и через некоторое время человек начнет деградировать…
— Каким образом?
— Все зависит от предыдущей жертвы, — неторопливо продолжал падре, передавая Норману факел и склоняясь над распластанным трупиком, — если это, предположим, был олень, то у человека начинают постепенно срастаться и окостеневать пальцы, морда вытягивается, зубы выпадают и заменяются новыми, и по мере этой замены человек утрачивает мимику и навыки речи…
— Короче, звереет, — ухмыльнулся Норман, держа факел и глядя, как падре ловко сдирает шкурку с коченеющей тушки и извлекает тонкие косточки из кожистых крылообразных перепонок.