Открытие это было сделано весьма своевременно, потому что наутро все четверо шечтлей бесследно исчезли, прихватив с собой пару тяжелых мушкетов с длинными шестигранными стволами и одну из старых Нормановых трубок с вишневым чубуком в виде крючконосой головы черта, увенчанной одним обломком рога над выпуклым шишковатым лобиком. То, что проводники и носильщики сбежали, Норман понял сразу, а пропажу трубки обнаружил лишь к вечеру, когда наступил, как он говорил, «час однорогого черта».
— Ну, насчет мушкетов мне все понятно, — ворчал он, складывая всякую дорожную мелочь в небольшой походный кофр из телячьей кожи. — Хотя что они будут с ними делать без пороха и пуль?.. Стрелками плеваться?.. Но за каким чертом им понадобилась трубка? Что вы думаете, падре, на этот счет?..
— Их представления о душе могут быть отличны от наших, — проговорил падре, бережно расправляя на пробковой пластине винно-шелковые крылья гигантской бабочки.
— При чем тут душа! — воскликнул Норман. — Эти меднорожие идолы сперли мою любимую трубку!
— А вы попробуйте посмотреть на мир их глазами, — сказал падре, закрывая широкой бумажной полоской бархатную шпору на крыле бабочки. — Вечером, перед тем как укладываться на ночлег, рыжий бородатый бог набивает сухой золотистой травой вырезанную из дерева головку своего идола, затем поджигает эту траву, втягивает в себя дым, выпускает его из ноздрей, а затем ложится и спокойно засыпает…
— Логично! — усмехнулся Норман. — Утро начинается с такой же процедуры, с той лишь разницей, что утренний идол не имеет лица в привычном смысле этого слова!
— Утреннему идолу и незачем его иметь, — продолжал рассуждать падре, — ведь душа вернулась в ваше тело после ночных странствий и теперь весь день будет безотлучно находиться в нем.
— Браво, падре! — воскликнул Норман. — Я всегда подозревал, что в иезуитских колледжах все же чему-то учат!
— Я никогда не учился в иезуитском колледже, — проворчал падре, помещая пластину с распятой бабочкой в одно из отделений большого кожаного саквояжа.
— Но рассуждаете вы как иезуит! Так тонко, изящно, логично…
— Мне приходилось иметь с ними дело, — перебил падре, — а вы же знаете: с кем поведешься, от того и наберешься!
Он извлек из саквояжа лист плотного картона и стал раскладывать на нем кустик красной болотной травки с вытянутыми мясистыми листьями, опушенными по краям густой золотистой бахромой. Один лист был свернут в трубку, и падре, осторожно развернув его, извлек и положил на клок грубой мешковины перед костром влажный бесформенный комочек. Затем он бережно расправил стебли и листья растения и стал прикреплять их к картону, ловко орудуя толстой стальной иглой и прихватывая кустик редкими стежками грубой льняной нити. Покончив с этим, падре вооружился большой лупой, висящей на его груди по соседству с крестом, и погрузился в изучение влажного волокнистого комочка. Он вначале внимательно осмотрел его при свете взятой из костра головешки, затем зажал этот корявый светильник между двумя камнями и стал разделять слипшиеся волокна тонкими заостренными палочками.
— Что вы там выискиваете, падре? — поинтересовался Норман, потряхивая над огнем закопченный медный ковшик на деревянной ручке.
— Птица!.. — вдруг ошеломленно пробормотал падре. — Норман, это наполовину переваренная птица!
— Да что вы говорите! — откликнулся тот, с шорохом высыпая в тяжелую походную ступку содержимое ковшика — пару горстей золотисто-бурых, лоснящихся от выступившего масла зерен.
— Но это невероятно! — возбужденно продолжал падре, протирая лупу обтрепанным рукавом сутаны. — Растение питается птицами! Низшее поедает высшее — что вы на это скажете?
— У природы могут быть свои представления о высшем и низшем, — проговорил Норман, смешно копируя интонации священника, — и эти представления могут быть весьма отличны от наших! Вспомните, как в первый день акулы в клочья растерзали одного из таких кретинов!..