Когда черный гигант погрузился в песок по самые лопатки, рельефно обтянутые гладкой, как полированное дерево, кожей, Эрних сжал кулаки и, словно сдирая прозрачный покров с невидимой преграды, резко бросил руки вниз, упал на колени и бессильно ткнулся лбом в песок. И тут весь берег пришел в движение: кто-то дико и визгливо заорал над самым ухом Нормана; кто-то подбежал к неподвижному черному торсу, опустился на четвереньки и стал горстями швырять песок на лицо и грудь мертвеца, стараясь, впрочем, не приближаться к нему ближе, чем на вытянутую руку; и только Бэрг с Тингой бросились к Эрниху и, с двух сторон подхватив его под руки, стали оглядываться по сторонам в поисках брошенных погребальных носилок.
Отыскав носилки, Бэрг что-то повелительно выкрикнул на рокочущем, непонятном Норману языке, и двое его единоплеменников — один приземистый, широкоплечий, с двумя глубокими шрамами через все лицо; второй жилистый, остролицый, с чуть свернутым на сторону носом — кинулись к ним. Шаман попытался было преградить путь этим двоим, но жилистый легко, как обрывок парусины, отшвырнул его в сторону, подхватил носилки, и через несколько мгновений обессиленный Эрних уже лежал на них, до самого подбородка укрытый одеялом, сооруженным из спешно скинутых людьми лохмотьев. Норману показалось, будто все племя сбросило с себя жалкие остатки того, что у них могло сойти за одежды, чтобы согреть измученное нечеловеческим напряжением тело своего юного жреца.
При виде этой массы человеческой наготы взор падре на миг помутился; затем священник целомудренно прикрыл глаза морщинистыми пленками старческих век и отвернулся к лесу.
— Не будьте ханжой, падре! — крикнул ему Норман. — Мне за всю жизнь не доводилось видеть более прекрасной и целомудренной картины! Чего стоит одна эта пара — бесстрашный юный воин и его зеленоглазая подруга! Они напоминают мне Адама и Еву, еще не вкусивших запретного плода и не испытавших взаимного вожделения, на которое можно смотреть совершенно по-разному. Вы считаете его величайшим грехом, они — высочайшим благом, и кто вас рассудит?!
Падре промолчал, напустив на себя рассеянный и как бы безучастный вид.
Эрних пришел в себя только к вечеру, когда шечтли почтительно проводили весь отряд на круглую, очищенную от растительности поляну. Открыв глаза, он увидел склонившиеся над ним лица Тинги и Бэрга. Откуда-то издалека слабо доносился голос Нормана: слова звучали взволнованно, но неразборчиво. По бледным, как вывернутые шкуры, исподам древесных крон мелькали быстрые тени ночных бабочек, а сами бабочки порой ярко вспыхивали в мерцающем свете костра, разведенного посреди поляны.
— Пить, — прошептал Эрних.
Тинга смочила его спекшиеся губы куском влажного меха, а когда он с трудом приоткрыл рот, поднесла к нему кончик косо срезанной тростинки, торчащей из маленького сморщенного бурдючка. Эрних почувствовал, как его рот наполнился прохладной кисловатой влагой, как тоненькая струйка потекла по щеке, достигла уха, слегка пощекотала его и устремилась под затылок, смачивая свалявшиеся волосы. Голос Нормана приближался, как шум узкого водопада, поджидающего плывущих в лодке рыболовов ниже по течению реки. Теперь Эрних уже начал различать отдельные слова и прислушиваться к ним, пытаясь проникнуть в смысл произносимой речи.