— Что вы сейчас чувствуете, командор? — вкрадчиво прошептала висящая в дымном воздухе голова падре.
— Легкость, — сказал Норман, — легкость и радость…
Он сделал еще две глубокие затяжки, чувствуя, как дым обдает небо влажным мятным холодком и наполняет грудь гулкой бездонной пустотой. Все, что тревожило его в последние несколько дней: подозрительно быстро подтаивающие запасы бутылок с огненной водой в корабельном трюме, лихорадочный зуд и озноб от укусов мелких двукрылых, странные темные ранки на лошадиных шеях — вдруг исчезло, как бы собравшись воедино и отодвинувшись в далекую, едва различимую на горизонте точку. Норману даже показалось, что стоит ему сделать над собой небольшое, совсем крохотное усилие, и сама эта точка взорвется ослепительным сиянием восходящего над морем солнца. Он чувствовал, что впервые за эти тревожные ночи, наполненные скрипами, шорохами и прочими беспокойными звуками, засыпает чистым безмятежным сном человека, исполняющего свое истинное предназначение на этой земле. При этом он отчетливо слышал вкрадчивый шепоток падре и вполне осознанно отвечал ему.
— Хотите спать, командор? — шелестел вопрос.
— Я ничего не хочу, — шевелил пересохшими губами Норман, — мне хорошо…
— Как хорошо? — спрашивал падре, выдергивая длинную иглу из мохнатой спинки распятой ночной бабочки.
— Я не могу объяснить это словами, — отвечал Норман, растягивая гласные и беспорядочно рассыпая ударения по всей фразе, — меня нет… все ушло… Сафи горит… Мне хорошо…
Он прикрыл глаза и сквозь сетку ресниц, размытую внезапно брызнувшими слезами, увидел, как падре протягивает к нему руку, откидывает камзол и глубоко вонзает иглу в покатый мышечный бугор у него на груди.
— Зачем вы это делаете, падре? — прошептал он, глядя, как из-под иглы выступает черная капля крови, — вы перепачкаете мой камзол…
— Вы чувствуете боль? — спросил падре, глядя ему в глаза.
— Боль? — удивился Норман, вскинув ресницы. — Что такое — боль?
Падре согласно закивал головой, подобрал с земли сухую ветку, подержал ее в плоском пламени лучины, а когда ветка загорелась, взял в руку мягкую безвольную кисть Нормана и поднес под нее горящую ветку.
— Осторожнее, падре! — тихо воскликнул Норман. — Эти манжеты из брабантских кружев вспыхивают как порох!
— Вам совсем не больно? — вкрадчиво спросил падре, отпустив его неподвижно застывшую над пламенем ладонь и откидывая подальше к локтю изрядно потрепанный кружевной манжет.
— О чем вы, святой отец? — блаженно улыбнулся Норман. — Разве такой человек, как вы, может причинить боль живому существу? Ведь вы мухи не обидите, разве не так?
— Так, мой командор!.. Конечно же, так! — восторженно забормотал падре, бросая горящую ветку себе под ноги и затаптывая ее подошвой грубого деревянного башмака.
— А кто ударит тебя в правую щеку, — продолжал Норман, глядя перед собой подернутыми туманной поволокой глазами, — подставь ему левую, да?..
— Естественно, сын мой, как же иначе!.. — восхищенно шептал падре, смазывая его обожженную ладонь прозрачным маслом, выжатым из красных продолговатых ягод колючего низкорослого кустарника.
— О Господи, да неужели же я нашел тот всевластный дурман, о котором упоминает великий Авиценна? — продолжал бормотать он, отыскивая под ногами разломанную Норманом коробочку. — И теперь для того, чтобы сделать сложнейшее рассечение с последующим удалением, больного не придется распинать на столе, пристегивать ремнями и постоянно держать наготове жаровню с углями для прижигания крови, выступающей из рассекаемых тканей от болевого напряжения… Не говоря уже о тех случаях, когда больные умирают просто от боли, так, командор?
— И это золото на дне… все дно усыпано золотом!.. — томно тянул Норман, распустив на лице блаженную улыбку и прикрыв ресницами затуманенные глаза.
— Какое там еще золото! — воскликнул падре, тыча ему в лицо целый сноп косо срезанных стеблей, увенчанных засохшими пенными шапочками. — Вот — золото!.. Все золото мира ляжет к нашим ногам за несколько щепоток этого дьявольского зелья!
Этот полуночный вопль разбудил спящего неподалеку Люса. При виде истерически пляшущего под навесом падре, щуплый с виду, но весьма подвижный и ловкий гардар мгновенно вскочил на ноги и взвел курки двух пистолетов, лежавших под седлом у него в изголовье. Люс огляделся по сторонам, прислушался, но не обнаружил в обозримых пределах ничего более подозрительного, нежели прыгающий и выкрикивающий что-то невразумительное священник. Фигура сидящего со скрещенными ногами Нормана выражала величественное спокойствие, которое не мог возмутить даже падре, который метался вокруг командора и тыкал ему в нос растрепанный пучок какой-то соломы. На недостроенных угловых башнях, предназначенных для установки доставленных с корабля пушек, смутно виднелись припавшие к смотровым щелям фигуры дозорных — двух воинов и двух охотников из подобранного в океане племени кеттов. Норман сам поставил кеттов в ночную стражу, убедившись, что эти поистине двужильные люди могут к тому же видеть в темноте. Да и стрелять из пистолетов эти дикари научились поразительно быстро, так что Люс, сам обучавший этому тонкому искусству некоего юношу по имени Бэрг, не уставал молча восхищаться тем, как ловко его подопечный с разворота выстрелом срубает полый коленчатый стебель, едва он показывается над бревенчатой оградой.