— Кто ты, странник? — вопрошала пустота голосом Хельды.
— Рыцарь, принявший обет служения Храму Господню и прошедший не одно воинское поприще во исполнение этого обета, — отвечал я, опершись на свой дорожный посох.
— Чем ты можешь подтвердить истину своих слов?
— В складках моей одежды зашито несколько щепок от Креста, на котором был распят наш Спаситель, — отвечал я.
— По обычаю, каждый вступающий под своды нашей обители должен внести свою лепту на поддержание ее высокого духа… — Голос Хельды замер на половине фразы, и я понял, что должен договорить за нее.
— Я согласен отдать вам святыню, добытую мной в землях, населенных неверными, — сказал я, — но она довольно крепко зашита в грубой холстине, а у меня под рукой нет ни одного острого предмета, которым можно было бы разрезать шов тайника.
— Безоружный рыцарь? — удивилась Хельда.
— Да, госпожа игуменья, — ответил я, преклоняя голову, — нападать мне больше не на кого, а у Господа хватит сил защитить своего раба, если ему будет грозить беда.
— Господь? — переспросила Хельда. — А если он далеко, а враг близко?
— Господь везде, — смиренно отвечал я, — а потому между мной и врагом всегда останется место для Него…
— О странник! — воскликнула Хельда. — Если твой меч был так же ловок и остер, как твой язык…
— Я навечно вложил свой меч в ножны, а язык всего лишь послушное и лукавое орудие души, подвигнутой к жалкому красноречию либо Богом, либо дьяволом!..
— Довольно! — сухо перебила Хельда. — Брат Унгер, брат Амилал, проводите странника в его покои и помогите ему распороть тайник с реликвиями!
Остроконечные колпаки согласно кивнули, и в руках у них вдруг вспыхнули свечи, двумя полукружьями разогнавшие предстоящий мрак и обнажившие широкие каменные ступени, покрытые плоскими полустертыми гербами и длинными неразборчивыми эпитафиями.
Меня привели в довольно просторную келью с деревянным полом. Все стены ее были сплошь увешаны бледными гобеленами с подробными и довольно грамотными изображениями сцен из крестовых походов. Это обстоятельство заинтриговало меня, а когда под предлогом усталости я привалился к одному из полотен и провел пальцами по его грубоватому ребристому плетению, удивление мое возросло необычайно: гобелену было не более двух лет — он еще не успел как следует отвисеться и вытянуться! А так как все сцены представляли эпизоды из паломничества одного рыцаря, то, следовательно, изготовить их за краткий срок могла лишь искусная и довольно большая артель, все силы которой были сосредоточены на этой долгой, кропотливой работе, и направлялись чьей-то единой и властной рукой. Пока я так размышлял, мои проводники ловко и сноровисто застелили широкий деревянный топчан у стены, принесли таз, кувшин с водой, полотенце и молча встали передо мной в ожидании, пока я начну раздеваться. Я быстро переглянулся с немыми черными прорезями на капюшонах, резким согласным движением выброшенных вперед ладоней погасил огоньки свечей, поставленных по краям стола в дальнем углу кельи и стал осторожно отступать к двери, протянув руки в кромешный мрак за моей спиной. И тут я почувствовал, как мои пальцы почти одновременно скользнули в шерстяные складки монашеских риз и коснулись горячей, нежной, жарко пульсирующей плоти. При этом подозрения насчет маскарада нашли окончательное и более чем убедительное подтверждение. Я несколько ошибся лишь в отношении возраста моих провожатых, прибавив им наугад лет десять-двенадцать, но был зато прав, предположив, что за их спинами — в аллегорическом, разумеется, смысле — не только постные бдения и смиренные покаянные молитвы. То есть, конечно, и пост, и молитвы, и даже, быть может, более жаркие и покаянные, нежели у сухих святош и ханжей, имевших дело лишь с воображаемым или, в худшем случае, рукотворным дьяволом. Итак, передо мной неожиданно открылась еще одна бездна, в которой на протяжении ночи обнаружилось такое множество потайных ящичков, дверец, закоулков, двойных днищ и прочих приятных неожиданностей, что под утро я совершенно потерялся в их жарком запутанном лабиринте и едва вспомнил о первоначальной цели нашего прихода.
— А это настоящие обломки от Креста Господня? — томным голосом спросила «брат Амилал», принимая из нежных ловких пальчиков «брата Унгера» несколько полуистлевших щепочек, выпоротых из потайного кармашка моего пропыленного балахона.