— Все думаешь? — усмехнулась она, переступая порог и бесшумно затворяя за собой дверь кельи.
— Иногда случается, госпожа игуменья, — забормотал я, привычно опускаясь на колени, — все работаешь, работаешь, и вдруг, знаете, как будто затмение найдет…
— Затмение, говоришь? — переспросила она, задувая свечу и погружая ее в широкие складки мантии. — Это плохо, если затмение, совсем плохо…
— Я тоже, знаете, опасаюсь… Опять же лунатизм — как бы чего не вышло…
— Не бойся, у меня не выйдет, — проговорила Хельда, медленно проходя вдоль гобеленов и пристально вглядываясь в изображения из-под приподнятого капюшона.
— Да я не про вас, — придурковато залепетал я, — про себя!..
— Про себя… О себе… Все только о себе да о себе… — задумчиво повторила Хельда, не отрывая глаз от рыцаря на вздыбленном, пронзенном сарацинским копьем коне. — Нет бы о нас подумать, обо мне…
— Да я… Ты!.. Ты!.. — невольно вырвалось у меня. — Неужели ты хоть на миг…
— Молчи! — мягко перебила меня Хельда. — Я все знаю и ни в чем не упрекаю тебя… А все, что ты прочел на этой ржавой железке, — вранье… Так, записки сумасшедшего…
— Неужто все?
— Ну, половина…
— Так-таки половина?..
— Ну даже если треть или четверть — кто считает?
— Тюремные врачи свидетельствуют, что порой у приговоренных к смерти в ночь перед казнью открываются необычайные математические способности.
— Поздновато…
— Был даже случай, — сказал я, — когда один помилованный на эшафоте сделался впоследстии знаменитым астрономом.
— Повезло бедняге…
— И не только ему, — сказал я, — все человечество…
— Довольно про человечество! — опять перебила Хельда. — Тебе много осталось?
— Все зависит от тщательности обработки, — сказал я.
— А точнее?
— Максимум полгода, — ответил я.
— Уложись в три месяца, и можешь идти, — вдруг сказала она, резко обернувшись ко мне и откинув на спину капюшон, — я тебя отпускаю!..
— Куда? — спросил я, не поднимаясь с колен и спокойно выдерживая ее взгляд.
— Куда хочешь!.. — усмехнулась она. — Свобода! Полная свобода!..
— Неужто?.. А впрочем, конечно, — чего возиться: плита, герб, эпитафия — много чести!..
— По барину и говядина…
Меня несколько покоробило от этой нарочитой, подчеркнутой грубости выражения. Хельда как будто провоцировала меня на ответную резкость, но я не принял вызова и продолжал вести беседу на простой человеческой ноте, вполне понятной в устах того, кто не только смирился с участью смертника, но и принял ее без малейшего душевного смятения.