— Гора извергла огненное семя!.. — бормотал Толкователь, блуждая между колоннами и помахивая в воздухе человеческим черепом, источающим пряный аромат священных благовоний.
— Гора извергла… Семя… Семя… — глухо вторили Толкователю Созерцатель Звезд и Слушатель Горы.
— Тьма покрыла очи! Немотой поражены рты! Уши забиты камнями! — восклицал Толкователь, приближая череп к лицу и раздувая тлеющие травы через пробитые глазницы.
Но это поспешное и несколько суетливое представление не столько убеждало, сколько утомляло Верховного, и он едва сдерживался, чтобы не прекратить эти натужные вопли ударом жезла о лучистую золотую пластинку на груди. «Пора кончать со всем этим балаганом!» — думал он, со скукой наблюдая, как Созерцатель и Слушатель старательно распяливают веки и закатывают глаза, выворачивая на него желтоватые белки глаз, подернутые кровавой сеточкой. «Но с чего начать? С кого?» — продолжал размышлять Катун-Ду, когда жрецы удалились и он остался один.
В этих бесплодных размышлениях Верховный провел весь остаток дня. Он бродил между колоннами, выходил из-под прохладной сени храма, садился на трон и, чтобы чем-то занять свой беспокойный ум, приближал к глазу тростниковую трубку, наблюдая лихорадочную предпраздничную суету Города, преобразившегося в один огромный пестрый базар. Торговали везде, где только можно было пристроить крошечный тростниковый лоточек и раскинуть над ним ребристый зонт из пожухлых пальмовых листьев. Лавки широко пораспахивали свои сумеречные недра, вываливая на откинутые ставни весь хлам, скопившийся в закромах с прошлых Больших Игр и дождавшийся наконец своего часа. Даже из окон хатанг до самых мостовых свисали плетеные дорожки, по которым зрители должны был доходить до своих мест на трибунах, раскатывая перед собой узорчатые рулоны и вновь сворачивая их после прохождения. Такой путь отнимал много времени, и потому те, кто хотел занять лучшие места на трибунах, выходили из своих хатанг с вечера, запасшись провизией и водой на все время состязаний. В суетливой многоголовой базарной толпе тускло поблескивали золотом оперенные шлемы стражников, небрежно примеривавших разложенные на ставнях наплечники, налокотники, круглые бугристые шапочки из высушенных шкур янчуров и как бы походя проверявших плотность дорожек, прикасаясь к ним опытными пальцами. Закон предписывал сжигать дорожки после окончания Игр, но оптовые старьевщики подкупали жрецов-сжигателей, и они устраивали костер из растрепанных камышовых циновок, для вони и копоти заворачивая в безнадежно истрепанные обрывки несколько придушенных инду. Сохраненные таким образом дорожки перепродавались лавочникам, а уже от них попадали к владельцам хатанг. Такой подержанный половик стоил в три-четыре, а то и в пять раз дешевле нового, но приобрести его мог только прежний хозяин, рассмотрев среди предписанного Законом узора блестки золотых нитей, составлявших знак его рода. Сделать это в суматохе и толчее рынка было непросто, и потому владельцы хатанг за небольшую сумму позволяли будущим зрителям заранее осмотреть коврики, приготовленные для продажи, и, отыскав свой, договориться с продавцом о том, в каком окне и в какое время этот коврик будет вывешен. Кроме того, бывший и, возможно, будущий владелец заранее проделывал в плотной ткани небольшую прореху и подвешивал рядом с ней небольшой кожаный мешочек с деньгами. Эти подношения предназначались для того, чтобы несколько умерить служебное рвение стражников, которые зачастую и не утруждали себя прикосновением к потертым волокнам дорожки, а с ходу запускали пальцы в прореху и, сорвав мешочек, ловко вбрасывали его в оттопыренный манжет. Таким образом, старый коврик порой обходился бывшему владельцу едва ли не дороже нового, но суеверный обыватель готов был идти на любые траты и жертвы, чтобы добраться до своего места, ступая по той дорожке, которая уже один раз сберегла его в вихрях жестоких потасовок, то и дело возникающих на трибунах во время состязаний.