— Свет?.. А разве здесь темно?.. И зачем подгонять доспехи?.. Разве твой панцирь стесняет движения?..
Пришелец подошел к Свеггу и потрогал его за плечо.
— Перестань, не трать силы, — сказал он, — они тебе пригодятся…
Свегг разжал руки, обернулся, и все увидели, что клинок хозяина оставил на его панцире лишь легкую кривую царапину.
— Лихо, — присвистнул Дильс и, подойдя к наваленным на полу доспехам, не глядя вытащил из груды широкий, обшитый костяными пластинками пояс. Вслед за ним и остальные стали выбирать и примеривать на себя наколенники, шлемы, панцири и даже небольшие полумаски, снабженные длинными узкими ремешками. Но никакие ремешки не понадобились: каждый доспех словно прирастал к коже, едва коснувшись предназначенного для него места. В пылу примерки все то ли забыли о призрачном незнакомце, то ли так свыклись с его появлением, что Сконн походя отхватил пальцами кусок рыбины, чудесным образом испеченной прямо на каменном полу хатанги. Прожевав кусок, рыжий охотник сел на пол и стал вытирать ладони о косматую шевелюру. Когда же пальцы запутались в волосах, Сконн по привычке слегка дернул рукой и тут же взвыл не столько от страшной боли, сколько от ужаса, увидев на собственной ладони окровавленный клок волосатой кожи.
— Осторожнее, Сконн!.. — сказал пришелец. — Так можно и собственную голову оторвать…
Он подошел к вягу, взял у него из рук клок кожи и, приложив к окровавленному черепу, мягко провел ладонью над пораженным местом. Послышалось легкое потрескивание, в густых рыжих космах забегали беспокойные голубые искорки, и вырванный клок вновь намертво прирос к шишковатой голове.
— Однако… — пробормотал Свегг и тоже потянулся к початой щуке.
— Только не особенно увлекайтесь!.. И поберегите на утро!.. — сухо предупредил падре, когда вслед за воином и остальные стали подходить и отщипывать кусочки от рыбьего хребта. Сам он оторвал щучью голову, хвост, кусок запеченной шкурки и, поместив все это в полотняный мешочек, туго перевязал его кожаной тесемкой. Но даже занимаясь всем этим, падре ни на миг не выпускал из виду своих людей, наблюдая за тем, как они осторожно, волокно за волокном, поглощают белую плоть рыбы, неукоснительно нараставшую на обнажающихся костях. Осветительные плошки по углам давно остыли, но внутренность хатанги продолжал заливать ровный, не отбрасывающий теней свет. Падре поднял голову в поисках призрачного пришельца, но его нигде не было.
— Норман? — окликнул он командора. — Вы не видели, куда исчез наш гость?..
— Гость?.. — усмехнулся Норман, пристально глядя в глаза священнику. — Вы спрашиваете так, словно не узнали его?..
— Так вы думаете…
— Я не думаю, — перебил Норман, — я знаю… И знаю, что вы знаете, и вы знаете, что я это знаю…
— Нет-нет, — забеспокоился падре, — этого не может быть…
— Почему?.. Потому, что этого не может быть никогда, — так?..
— Зачем же сразу так, командор?.. Ну, когда-нибудь, разумеется, это должно будет произойти, но сейчас, здесь, с нами?.. Нет-нет, это бред, наваждение, морок!..
— Какой морок? — Призрак вновь сгустился из воздуха и повис над полом, слегка касаясь каменных плит полами хитона. — Почему вы каждый раз не верите мне?..
Падре хотел было что-то сказать в свое оправдание, но его ответ, по-видимому, не представлял для пришельца никакого интереса. Он вновь стал быстро бледнеть, удаляться и, сжавшись до размеров нормановской трубки, исчез в розовой от зари оконной прорехе.
Бык был не очень крупный, но мускулистый и злой, как все бычки, подолгу выдерживаемые в бревенчатых загонах неподалеку от пасущихся телок. Живущие в горных долинах накау специально готовили быков к Большим Играм, которые по древнему обычаю открывались отсечением бычьей головы. Сейчас такой бычок яростно рыл копытом песок в углу арены, выпускал пузыри пены из осклизлых ноздрей и смотрел на Катун-Ду свирепыми рубиновыми глазками. Четыре цепи, пропущенные сквозь петли в шейном ярме и закрепленные коваными стенными скобами, удерживали быка в углу арены до тех пор, пока Верховный не сойдет с трона и не встанет напротив разъяренного зверя, держа наготове широкий блестящий тесак. Затем один из воинов ударом топора рассекал кожаный ремень на вздыбленном бычьем загривке, но, прежде чем ярмо падало к ногам быка, даруя ему краткий миг обманчивой свободы, другой воин каменным молотом бил в выскобленную почти до кости звездочку на бычьем лбу. Выкаченные кровавые глазки зверя мгновенно подергивались пепельной поволокой, и к тому моменту, когда он на шатких подламывающихся ногах кое-как добредал до середины арены, Верховному оставалось лишь отступить на полшага в сторону и, пропустив мимо живота смертоносное жало бычьего рога, взмахнуть тесаком и ударить в ямку между Шейными позвонками. После такого удара тяжелая крутолобая голова резко надламывалась, а Верховный падал на колени, подхватывал ее за рога и вскидывал над собой, подставляя лицо и грудь под хлещущие струи крови.