Но главный вопрос: можно ли взамен людских сердец бросать к подножию Иц-Дзамна обезьяньи — так и остался неразрешенным. Особенно возражал против такой замены Толкователь Снов. Он пришел в Храм под утро, внимательно посмотрел в запавшие, подернутые похотливой поволокой глаза жрецов, отнял детеныша от груди притихшей матери, покачал его на ладони, взял за поджатые ножки и вдруг со страшной неожиданной силой ударил головкой об угол Памятного камня. Собрание тихо и согласно охнуло. Мать упала на пол и забилась в истерике, вскрикивая и кусая растрепавшиеся косы. Толкователь вышел на середину храма и молитвенно воздел обе руки к широкому голубому прямоугольнику в крыше.
— О великий Иц-Дзамна, прозревающий все тайное в человеческих сердцах! — тонко прокричал он в утреннее розовеющее небо. — Прости этих глупцов, думающих, что ты в своей совершенной мудрости не сможешь отличить звериное сердце от человеческого! Что ты позволишь Небу произвести племя от ублюдка, чей вид не мерзок лишь тому, кто до глубины сердца погряз в разврате и пороке! Кровью очисти их сердца от скверны, ибо нет иного пути к восхищенному наслаждению совершенным Существом!
Прокричав это, Толкователь опустил руки, подозвал к себе Созерцателя Звезд и удалился с ним в исповедальню. Они пробыли там примерно до полудня, а затем Толкователь по ступеням поднялся к подножию истукана, чернеющего на фоне сверкающих белизной колонн Храма. Собравшиеся на центральной городской площади жрецы видели, как его маленькая фигурка склонилась перед Верховным Правителем и как пять раз протрепетали на высочайшем шлеме радужные перья инду. А вечером пятерых избранных по жребию жрецов отвели в бани, отобрав шуршащие пояса из змеиных шкур и сандалии с длинными кожаными ремешками. Ходили слухи, что Толкователь Снов хотел отправить к подножию Иц-Дзамна и Слушателя Горы, но не посмел, ибо тот был слеп и потому считался Нэктау — неприкасаемым.
На этом попытка жрецов отклониться от установленного предками обычая закончилась, и жизнь потекла по прежнему руслу, если не считать того, что похищений девиц стало значительно меньше, а те, кто внезапно исчезал с окраины маисового поля, редко возвращались в Город. Правда, непрошенный плод можно было вывести, обратившись к старой замшелой весталке по имени Таюпа, но та, испуганная последними указами Катун-Ду, либо требовала слишком больших денег, либо через жриц любви передавала такое зелье, от которого несчастная девица несколько дней корчилась в страшных мучениях, но в положенный срок все-таки производила на свет такого урода, от одного вида которого передергивало даже Толкователя Снов. Тот, мельком взглянув на младенца, приказывал отнести его к стопам Катун-Ду; радужные перья, широким нимбом окружавшие украшенное глиняными валиками лицо Верховного, согласно вздрагивали, толстые, отяжелевшие от краски ресницы на миг прикрывали неподвижные выпуклые глаза, и по этому знаку один из воинов хватал урода, поднимался на дымящуюся вершину Священной Горы и сбрасывал свою ношу в пышущий жаром кратер. Но Иц-Дзамна требовал жертв, и потому Верховный каждый вечер внимательно всматривался в приближающиеся к Городу вереницы пленников, а ночами, закрыв глаз круглым срезом тростника с четырьмя стеклами, считал количество белых хитонов, разложенных на скамье при входе в бани.