Одноногий старик являлся после полуночи. Вначале Катун-Ду слышал, как его тень плавными толчками скользит между колоннами храма и чувствовал легкое беспокойство лунного света за своей спиной. Потом на его гладко выбритое темя ложилась прохладная ладонь, и Верховному начинало казаться, что его воспаленный мозг орошает живительная влага. Он отводил от глаза тростниковую трубку и пальцами стирал с обреза красноватый налет охры, облетавший с его тяжелых ресниц.
— Пять, — говорил Катун-Ду и выставлял перед собой ладонь с широко растопыренными пальцами.
— Но ведь ты не любишь запаха крови и вида человеческих внутренностей, — говорил старик.
— Откуда ты это знаешь? — беспокойно озирался по сторонам Верховный.
— Ты закрываешь глаза, когда жрец вырывает сердце жертвы и бросает его к ногам вашего бога.
— Это благословение.
— Неправда, — усмехался старик, — ты ведь давно не веришь в то, что Солнце надо питать человеческой кровью…
— Да, — поспешно проговаривался Катун-Ду, — но жрецы…
— Жрецы? — перебивал его старик. — Ваши жрецы не так глупы, как это может показаться на первый взгляд! Они давно вычислили расстояние до солнца — высота ваших пирамид и храмов неизмеримо ничтожна по сравнению с ним! Так что вы напрасно проливаете человеческую кровь и бросаете в кратер Огненной Горы бездыханные тела!
— Не тебе, чужак, судить о том, что напрасно и что полезно! — строго хмурился Катун-Ду.
— А луна? — насмешливо продолжал старик. — Ты ведь смотрел на нее в тростниковую трубку — и что ты видел?
— Я видел горы, долины, кратеры! — оживлялся Катун-Ду. — Иногда мне даже казалось, что я вижу пирамиды и каменоломни, где вырубают огромные камни для возведения стен и гробниц!
— А Толкователь Снов говорит, что Луна — это золотая маска Солнца, за которой оно скрывает свой лик, чтобы люди могли отдохнуть от света и жары, — напоминал старик.
— Не тебе, чужак, судить о высокой мудрости Толкователя! — одергивал своего собеседника Верховный.
— Если твои глаза обманывают тебя, — почтительно произносил старик, — вырви их и стань как Слушатель Горы. Но как быть с твоими снами, ведь их можно вырвать из души лишь вместе с сердцем!
— Откуда ты знаешь про мои сны? — вскрикнул Катун-Ду. — Мои глаза, рот, уши и ноздри защищены священными амулетами!
— Значит, они бессильны против злых духов, похищающих по ночам твою душу, — спокойно сказал старик.
Катун-Ду повернулся к старику и медленно преклонил перед ним могучие жилистые колени.
— Спаси меня, — сказал он, — если Толкователь Снов докажет жрецам, что я лгу, — он прикажет привязать к моим ногам сандалии с золотыми подошвами!
— Ты так боишься смерти?
— Я боюсь глупой смерти, — сказал Катун-Ду.
— Смерть всегда страшит того, кто поклоняется ложным богам, — произнес старик.
— А ты знаешь истинных? — спросил Катун-Ду.
— Истинных? — повторил старик, подняв лицо к ночному небу. — Истина одна… Пройдут годы, и от твоего Города останутся одни развалины, птицы разбросают семена вокруг камней, корни трав и деревьев прорастут в щели между камнями и разорвут гробницы и пирамиды, как гнилые корзины и необожженные горшки, и только каменный истукан останется стоять на этом месте вечной загадкой для тех, кто придет сюда после вас!
— Лжешь! Лжешь! — дважды вскрикнул Катун-Ду, чувствуя, как трескается и сыплется с его лица сухая глина. — Иц-Дзамна самый могущественный из Богов! Его народ — величайший народ во всем подлунном мире!
— Тогда ты — самый могущественный государь из всех ныне здравствующих! — тонко усмехнулся старик. — И тебе нечего бояться своих снов!
— Все мы живем под властью Закона, — нахмурился Катун-Ду, — и не тебе, чужак, судить о том, что справедливо, а что нет! Да, наш Закон суров, но он дан нам нашими предками, и никто, даже сам Толкователь Снов, не посмеет его нарушить!
Говоря это, Верховный не сводил глаз со старика, небрежно опиравшегося на свои подпорки. В какой-то миг он вдруг подумал, что старик тоже снится ему, снится с той ветреной удушливой ночи, когда из-за дымящегося кратера поднялась стая черных крикливых птиц и последний осведомитель, сообщив, что оружейный мастер пятую луну плавит в горне зеленый хальконит, исчез между колоннами Храма.
Тогда, оставшись один, Катун-Ду стал вглядываться в мерцающие огни квартала ремесленников, широким клином поднимавшегося по ступенчатому склону. И тут рядом с ним возник человек, протянувший ему тростниковую трубку. Катун-Ду, не оглядываясь, взял трубку, приставил ее к глазу и вдруг увидел на другом ее конце широкое круглое отверстие, кольцом окружавшее едва прикрытый ветхой циновкой вход в жилище оружейного мастера. Затем Верховный услышал звуки незнакомой, но почему-то понятной ему речи. Все было совсем так, как в его снах, где он порой пробирался через болотистые, кишевшие гнусом и змеями топи и, наткнувшись на косо торчащую из болота плиту, вдруг начинал ясно понимать смысл высеченных на ней значков. Значки мутнели, их твердые грани расплывались в глазах, камень плиты обращался в проем, Катун-Ду переступал порог, и на него со всех сторон обрушивался шум иной, давно отлетевшей и погребенной в трясине жизни. И тогда ему начинало казаться, что вся жизнь есть лишь переход из одного сна в другой и что тот сон, в котором он сидит у подножия каменного истукана и провожает глазами полет окровавленных сердец, просто повторяется чаще, нежели остальные. И одноногий старик, назвавшийся Хильдом, почему-то стал являться ему именно в этом сне. Он не только дал ему двойную тростниковую трубку, позволяющую чудесным образом проникать в самые далекие уголки Города; он расположил в каменных переходах и галереях целый каскад полированных золотых пластинок, собиравших изображения и звуки из всех главных храмов Города и, подобно реке, вливающейся в море, передававших их на одну большую пластину, скрытую в стройных зарослях каменной колоннады.