Тишина установилась страшная. Кони под всадниками перестали рыть копытами рыхлый влажный песок, и Тинге даже показалось, что языки пламени на миг замерли, образовав над бревнами неподвижный зубчатый рисунок. Она увидела, как по острым, чуть ли не прорывающим тонкую кожу позвонкам шамана змейкой пробежала быстрая суставчатая судорога, как задвигались широкие татуированные лопатки, как несколько раз мощно вздулась и опала клетка ребер, оплетенная сухой паутиной подкожных жил. Барабаны молчали, и лишь звуки мерных глубоких вдохов шамана перемежались с длинными свистящими выдохами. Тинга видела, как попеременно то вспухали, то вновь опадали рельефные мышечные узлы на его спине, словно там, под кожей, шла жестокая схватка каких-то мягких, лишенных панциря крабов, поднявшихся из глубин человеческого нутра на время линьки.
И вдруг она увидела, как большой палец на ноге Гусы чуть дрогнул и мелко затрепетал, словно обжегшись о раскаленный докрасна камень. В тот же миг к шипящему свисту шаманского выдоха добавился сухой короткий удар по барабану, от которого босая ступня мертвеца дернулась и сморщилась, как если бы ей случилось наступить на пчелу. Шаман со страшным шумом втянул в себя воздух и стал медленно, с глухим утробным хрипом вдувать его в приоткрытые пепельные губы покойника.
Страшный внезапный треск множества барабанов подхватил и тут же заглушил этот хрип, над дотлевающими бревнами взметнулись рваные клочья ярко-желтого пламени, шаман резким движением рук косо скинул с носилок свое тощее тело, и Тинга увидела, как вздрагивают веки Гусы, пытаясь скинуть привалившие их камешки. Черные пальцы, сплетенные на мускулистом, но уже слегка вздутом от жары животе, зашевелились, оживающие ладони нащупали толстую шероховатую палку креста и переломили ее, как соломинку. Отпрянувший от воскресающего покойника шаман лежал чуть поодаль, уткнувшись лицом в песок и обхватив руками наголо обритую голову. Он не вздрогнул даже тогда, когда обломок креста, отброшенный судорожным взмахом ожившей руки, воткнулся между его лопатками и отскочил, оставив на коже рваную темную рану.
Отбросив обломки креста, Гуса весь как-то натянулся, выгнулся всем телом и вдруг сел на носилках, переломившись в поясе и опершись руками на толстые боковые жерди. Круглые камешки, прикрывавшие его веки, соскользнули вниз, длинные ресницы затрепетали, как раскинутые крылья взлетающей ночной бабочки, и покойник открыл выпуклые, оплетенные густой кровавой сеточкой глаза.