— Тогда откуда у вас эта губная гармошка?
— Как вы изволили выразиться из-под полы купил.
— А у кого позвольте полюбопытствовать?
— Не помню.
— Кхм… девичья у вас память, товарищ Овсянников. А где вы нашли пистолет?
— У гаражей. Я уже говорил же.
— Точно у гаражей? Или может и тут вас память подводить.
Журналист ничего не ответил, молчал, разглядывая стену напротив, на которой висел агитационный плакат с надписью: «Моя милиция меня бережет».
Амбаров продолжил изучать содержимое карманов задержанного.
Спичечный коробок заинтересовал его особенно. Он повертел его в руках, внимательно рассмотрел, потом перекинул мне с выражением лица, мол зацени. Я тоже повертел его в руках, но ничего не понял, что так заинтересовала нашего Мегрэ. Спички были выпущены Московской экспериментальной спичечной фабрикой. Единственное, что привлекало внимание — это какие-то точки и тире, нарисованные синей ручкой. Но они на мой взгляд не несли за собой никакого смысла. Просто кто-то, когда сидел скучал, пытался что-то черкать на ближайшем доступном предмете.
Я положил спичечный коробок назад к вещам журналиста.
— Скажите, когда вы в последний раз были в Москве?
— Давно. Не помню. Может пару месяцев назад, — рассеянно ответил Овсянников.
— Вы курите, товарищ Овсянников? — спросил очевидное Амбаров.
— Да, конечно.
— Курите не стесняйтесь. Мы может тоже покурим, — предложил Амбаров.
Овсянников поднялся, подошел к столу, взял пачку сигарет и зажигалку. Достал сигарету зубами, прикурил от зажигалки, положил все на место и сел.
Амбаров торжествующе посмотрел на меня и подмигнул. Я пока слабо понимал, что здесь происходит.
— Вот вы говорите в Москве были давно. Вы курите. А у вас и зажигалка и спички в кармане. Спички вам зачем?
— В зажигалку не всегда вспоминаю бензин заправить. Пользуюсь спичками, — ответил журналист.
— Хорошо. Тогда почему у вас спички московской фабрики. Эти спички в Ленинград не привозят. Здесь ими не торгуют. В Ленинград планово привозят спички Балабановской фабрики из Калуги. А у вас в кармане московские. Откуда они у вас?
— Купил.
— Не могли вы их купить в Ленинграде. Они здесь не продаются.
— Значит из Москвы привез, — рассеянно ответил Овсянников.
— И за два месяца вы их не израсходовали. Допустим.
Амбаров взял в руки смятый билет с ипподрома и сказал:
— Откуда у вас билет с московского ипподрома?
— Я люблю лошадей. Иногда хожу на скачки. Могу поставить пару рублей ради интереса.
— И давно вы были на ипподроме?
Я, кажется, начал понимать в какую сторону клонит Мегрэ. Но что нам даст, если мы докажем, что Овсянников был в Москве недавно, а не два месяца назад? Как мы приблизимся к объяснению роли журналиста в убийствах конструкторов-любителей. У меня до сих пор нет доказательств того, что он убил Самоделкиных. А тот факт, что он стрелял в милиционеров никак не доказывает, что он убийца конструкторов. Пока что я видел только тупик.
— Пару месяцев назад. Я же говорил.
— Странно, а почему билет датирован двадцать девятым августа? — спросил Амбаров. — Может это не ваш билет?
— Да это не мой билет? — ухватился за подсказку Овсянников.
— А чей это билет? — спросил Амбаров.
— Товарища. Он ездил недавно в Москву. Ходил на скачки, — неуверенно ответил журналист.
— А зачем вы носите в кармане чужой билет?
— Я не ношу. Прихватил, наверное, случайно.
— Заврались вы окончательно, товарищ журналист. То вы были в Москве, то не были. А давайте я расскажу, как мы легко установим, когда именно вы были в Москве. Запросим железнодорожников, покупали ли вы билет, и очень быстро узнаем дату приезда и отъезда. Интересно, только зачем вам скрывать поездку в Москву? Не расскажите, товарищ журналист. Нет, ну я не удивлен. Тогда я вам расскажу. Вы ездили в Москву для встречи с каким-то серьезным человеком. Назовем его вашим куратором. Этот человек ставил вам задачу, которую вы должны были выполнить. Это вероятно было месяца два назад. А недавно вы ездили отчитываться о проделанной работе. Правильно я говорю?
Амбаров навис над Овсянниковым, словно намеревался упасть на него и раздавить.
— Рассказывайте. В вашем положении нельзя ничего скрывать. Вы человека убили! Что вы искали в чертежах конструкторов? Какие части чертежей вы крали? Кому передавали информацию? Кто ваш куратор? Сколько вам платили за это? За что вы убили Колмыкова и Тапочкина?
Вопросы Амбарова падали на Овсянникова словно метеоритный дождь. Он съеживался под ними, пытался вжать голову поглубже в плечи, но последний вопрос возмутил его. Он взорвался, вскочил на ноги и запротестовал:
— Я не убивал Колмыкова и Тапочкина. Я вообще никого не убивал. Да интересовался чертежами. Да признаюсь, фотографировал изображения. Иногда не мог этого делать, тогда просто вырывал часть чертежа. Конструкторы, Самоделкины эти, все равно в них заглядывали редко. У них вся конструкция в голове держалась. Я просто подрабатывал. Меня попросили, я сделал. Но я никого не убивал. Зачем мне убивать. Они ребята компанейские. Всегда рады принять, рассказать обо всем. Когда они о машинах своих говорили, глаза прямо горели. Зачем убивать. Не убивал я никого.
— Кто вас просил красть чертежи? — резко спросил Амбаров.
— Григорий Иванович, он так представлялся. Больше ничего не знаю о нем.
— Как вы познакомились?
— На скачках. Я тогда в пух и прах проигрался. Он подсел. Разговорились. Он узнал, что я из Ленинграда. Предложил выпить. Мы сходили в «Буревестник», выпили, и он предложил подзаработать. Ему надо было в Ленинграде кое-какие чертежи посмотреть. Сказал, что сам не может попросить людей. Секретная мол информация. Конструкторы собственники единоличники, но журналисту обязательно покажут и расскажут. Я согласился. Ничего в этом криминального не видел. Гриша меня ввел в курс дела. Дал денег. Я поехал, придумал эту историю со статьей и пришел в клуб. Дальше стал входить в доверие и все узнавать. Ничего такого преступного я не делал.
— Что именно интересовало Гришу? — спросил Амбаров.
— Какое-то ноу-хау в двигателе. Мол в Ленинграде есть один умник, что придумал сверхпрочный двигатель, который может работать на разных видах топлива, и разгоняться до двухсот километров. Только конструктор держит секрет при себе. И мол двигатель этот из какого-то уникального секретного материала разработан, который используют в оборонке у нас.
Клиент потек. Журналист рассказал все о своих контактах с таинственным Григорием Ивановичем. О том, как часто они встречались, какие материалы он ему передавал, сколько тот платил. Свою причастность к убийствам конструкторов Овсянников наотрез отрицал. Да и я уже чувствовал, что это не наш клиент. Когда стало понятно, что допрос идет по кругу и ничего нового журналист нам уже не расскажет, Амбаров позвонил по внутреннему номеру и попросил конвоиров увести арестованного.
После того как Овсянникова увели, Амбаров заявил:
— Ну, что товарищи сыщики, поздравляю. Мы кажется поймали шпиона.
— Только шпиона нам в этой истории и не хватало, — сказал я разочарованно.
— С одной стороны, это хорошо. Так как мы предотвратили возможное государственное преступление. С другой стороны, плохо, потому что теперь придется звонить в КГБ и передавать Овсянникова им. Шпионы это не наш профиль.
— Как бы они нам палки в колеса не стали ставить, — выразил я свои сомнения.
— Эти. Могут ставить. Тут ты прав. Но постараемся сделать так, чтобы два этих дела шли параллельно друг другу. Шпионы отдельно, убийства отдельно. Ладно. Я пошел звонить. Работаем дальше.
— А откуда вы в гармошках разбираетесь? — неожиданно спросил я.
— Так я музыку люблю. А в детстве гармошка был единственный доступный мне инструмент. Немного играю. Хонор я вам скажу вещь серьезная, дорогая и редкая. Было за что уцепиться.
Амбаров ушел к себе. Я остался в кабинете, стал листать блокнот, размышляя над тем, в какую сторону двигаться дальше.
Ветка с журналистом Овсянниковым оказалась продуктивной, но для нашего дела тупиковой. Мы так и не узнали, кто убил журналиста.