— Хисп, пожалуйста, не надо ничего пробовать, — обеспокоенно говорила Ушастая, пытаясь оттащить меня подальше от поля. — Даже из моего народа погибли очень многие, пытаясь разгадать загадку этого поля.
Я уж, было, хотел, как обычно, отшутиться и продолжить свои эксперименты на грани самоубийства, но она так искренне за меня волновалась, что я проглотил очередную свою плоскую шуточку и произнес совершенно другое:
— Ушастая, не надо за меня волноваться.
Видя, что такие сухие слова на нее совершенно не возымели действия, я вернулся к своей обычной манере общения:
— Ушастая, я тебе совершенно искренне говорю: волноваться за меня не надо — это вредно! Причем не для меня, а для тебя. Нервы — штука интересная, но, к сожалению, очень слабая, так что только зря их потратишь. Причем совершенно бесполезно. Чувство самосохранения у меня ниже плинтуса, но, пока ты рядом со мной, помирать я не собираюсь. — Увидев, что ее глаза как-то странно блеснули при этих словах, я тут же поспешил добавить: — Иначе то, от чего я тебя спас, обязательно с тобой случится. Причем, если люди Варда тебя не тронут, то другие с превеликим удовольствием. Так что, ты лучше иди и продолжай учить близнецов, тем более что помирать на пустой желудок — просто кощунственно, и до ужина я точно буду живой.
Эльфийка в ответ на мое ерничество лишь тяжело вздохнула и, отпустив мою руку, вернулась к близнецам. Обратившись снова к полю, я принялся опять изучать то место, где погибла лошадь Солины. От нее уже ничего не осталось. Не было даже малейшего признака, что пару часов назад именно на этом месте был свеженько нарезанный труп. Ни примятой и поломанной травы, ни самих останков, даже следов от копыт — и тех не было. Хотя, если смотреть на землю рядом с полем, эти самые следы виднелись ясно, но только до края поля, после — не было ни одного. Создавалось ощущение, что лошадь просто исчезла. Как бы улетела. Поняв, что так я ничего путного не узнаю, я пошел искать еще какую-нибудь живность, тем более что белка с поля выбралась совершенно живой.
Подопытная зверушка была поймана менее чем за десять минут, она представляла собой дикую смесь ежа, лисы и ящерицы. Размером она была с лису, сверху покрыта густой щетиной иголок, как у ежа (хвоста, правда, не было совершенно), а брюхо представляло собой совершенную природную броню из роговых пластинок, причем очень крепких. Ко всему прочему, у этого «лисо-еже-ящера» были мелкие зубы в три ряда, а на концах иголок явственно виднелись бесцветные капельки, которые я сходу охарактеризовал как яд. Хорошо хоть эта зверюга не стрелялась своими иголками, а то бы я даже не рискнул ее ловить (скорее всего, все равно бы попробовал), но, так как она такую подлянку не устраивала, я словил ее очень легко. Тихонько подкравшись, я просто накинул на нее свою рубашку, и, пока она дергалась в панике, резко перевернул ее на спину и связал рубаху в импровизированный мешок.
Когда я притащился в лагерь с дико визжащей рубахой, с которой к тому же беспрестанно капал яд, на меня уставились даже лошади. От такого чрезмерного внимания я слегка растерялся, но все же задал вопрос:
— Что?
Ответом мне было молчание, но через пару секунд Вард поднялся от костра и, подойдя ко мне, хрипловатым голосом поинтересовался:
— Хисп, а скажи, кого ты поймал?
Посмотрев на свою брыкающуюся и визжащую рубашку, я неуверенно ответил:
— Так это… хрен бы его знал.
Гротен некоторое время неотрывно смотрел на рубашку, от которой уже рядом со мной натекла небольшая лужица яда, потом, медленно переведя взгляд на меня, произнес:
— А это, случаем, не лазиль?
— Да не знаю я! — рявкнул я. — Но то, что он там лазил, могу заявить со всей ответственностью. Так что, если лазить может только лазиль, то это, наверное, он.
Купец некоторое время удивленно на меня смотрел, но потом опять заговорил:
— Лазиль покрыт иголками с ядом, имеет острые зубы в три ряда, невосприимчив к магии (чую, тут большая часть животных такая), а поймать его практически невозможно.
— Значит, все же возможно, — вставил я.
— Значит, это все же лазиль? — вопросил Вард, пальцем показывая на успокоившуюся рубаху.
— Да лазил он, лазил!
— А не мог бы ты его мне отдать? — как-то нарочито беззаботно поинтересовался Гротен.
Я сначала удивленно на него воззрился, но потом ответил: