Я клином вошел в чрево холма, тело мое неподвижно застыло и оцепенело. Передо мной, на погребальном холме, сидел, скрестив ноги, огромный пастух, одетый в шкуры, а рядом с ним лежал лохматый мастифф, громаднее жеребца-девятилетки. Дыханье его было таково, что могло бы подпалить сухие деревья и клочья пожелтевшей травы на открывающейся внизу равнине Поуиса. В руке этот громадный смуглый пастух держал железную палицу, которую и два человека с трудом подняли бы.
Я спросил его, какую власть имеет он над тварями, что собрались на склоне холма, — теперь я слышал их шуршанье, ворчанье и писк повсюду в папоротниках, за валунами, среди качающихся ветвей берез, бука и тиса.
— Я покажу тебе, человечек, — ответил он голосом, прокатившимся грохотом Колеса Тарана в грозовых облаках над снежными пиками Эрири. И, подняв свою палицу, он ударил большого оленя так, что тот взревел, как в пору гона. И на рев оленя собрались вокруг бесчисленные стада тварей, что жили под холмом, в его глубине, на его поверхности, среди ветра, что раскачивает на его вершине папоротники и деревья. И показалось мне, что было их словно звезд на небе, так что им трудно было найти себе место на склоне холма.
Я увидел пятнистого оленя с высокими рогами, горную косулю, огромных неповоротливых медведей, что неуклюже шли на задних лапах, словно сыны человеческие, покрытых щетиной вепрей со сверкающими клыками, диких волков с налитыми кровью глазами и кровожадными челюстями, бобров, выдр и гибких куниц в гладких шубках, барсуков, что на деле были заколдованными мужчинами и женщинами, и прочих тварей без счета. И показалось мне, что четвероногих было по сто тварей каждого рода. Здесь же скользили блестящие змеи, каждая в горьком раскаянии ползла на брюхе, ядовитая и гибкая.
Но хотя толпа зверей, собравшихся передо мной на Динллеу Гуригон, и была несметной, она была ничто по сравнению с той, что тучей ползла из-под земли, из-под камней, из-под папоротников, копыт и лап. Покуда не будут сочтены звезды на небе, и песчинки в море, и снежинки зимой, и росинки на утреннем лугу, и градины в бурю, и травинки под копытами коней, несущихся вокруг холма Ллеу в Калан Май, и белогривые дочери Гвенхудви во время бури — пока все это не будет сочтено, нельзя будет назвать число насекомых, что покрывали бурые склоны и вершину холма шевелящейся пестрой шубой. Были там панцирные жуки-рогачи, что грызут бока спящих людей, гудящие рои пчел в золотых одеяниях — каждый легион под началом своей царицы, и было их больше, чем племен богини Дон. Были там густонаселенные города муравьев (тех, что принесли девять мер льняного семени Испададдену Пенкауру), чьи улицы, и врата, и многопалатные, дворцы превосходят даже те, что есть у императора мира в Ривайне и Каэр Кустеннине.
Когда все эти создания собрались — змеи, и драконы, и всякого вида звери, что ползают, или ходят, или летают, Черный Пастух окинул их взглядом и велел им вернуться и продолжать искать пищу. Все они — змеи, и драконы, и всякого вида звери — склонили головы в знак признания власти над ними Черного Пастуха. Они вошли в его дом, и принесли ему дань, и дали заложников, чтобы был он главой их семьи и они все до одного были ему родней Один я стоял прямо и не склонял головы, поскольку я был не их крови, и ножницы и гребень Черного Пастуха не касались моих волос. Этому еще придет время.
Черный Пастух заговорил со мной голосом, который зазвучал среди папоротников на холме и среди воинства зверей, что склонились пред ним, так, что мне показалось, будто бы он звучит отовсюду, как летний ветерок, что колышет листья в лесу, неведомо с какой стороны прилетая.
— Теперь ты видишь, человечек, — спросил он, — какова моя власть надо всеми этими тварями?
Я дрожащим голосом признал, что власть его велика, и тихо спросил, что мне делать и куда идти.
Черный Пастух сердито и грубо ответил мне:
— Ты должен идти тропинкой, что поднимается к началу этой лощины, затем взойти на лесистую вершину, пока не достигнешь вершины холма. Там ты найдешь открытое место вроде большой долины, посреди которой стоит высокое Дерево, ветви которого зеленее самых зеленых сосен. Рядом с Деревом в камне будет расщелина, которая всегда полна воды. Из этой расщелины всегда пьют Птицы Рианнон. Это Чаша Ворона. У Чаши ты увидишь серебряную чашу, прикованную к камню серебряной цепью. Зачерпни из Чаши воды и плесни на камень. Ты услышишь такой могучий раскат грома, что тебе померещится, будто земля и небо трепещут от гнева. А что последует за громом — увидишь сам.
С этими словами Черный Пастух удалился, а за ним и все звериное воинство, кроме одного зверя. И снова я был один на склоне холма, и единственным моим товарищем был дикий козел, из тех, что пасутся на Динллеу. Когда я высвободился из скалы и земли и пошел было вперед, чтобы начать подъем, он двинулся впереди меня, словно указывая путь. Тропа была каменистой и крутой, но, к счастью, животное временами останавливалось, чтобы поесть травы у обочины. Я устал, шаги мои были болезненно-медленны.
Несмотря на трудный подъем, мой спутник оказался хорошим проводником. Мы быстро дошли до начала вершины, окруженной могучими земляными валами, сооруженными в давно минувшие времена людьми или богами. Вскарабкавшись на них вслед за моим уверенно шедшим проводником, я увидел, что прямо передо мной лежит открытое пространство вроде горной долины, которое описал мне владыка зверей. Я понял, что это предел Ллеу, клас Ллеу, где король и его друиды в этот день разыгрывали действо. Посреди долины стояло Дерево, ветви которого были зеленее самых зеленых сосен.
В ночном небе над нами светился бледный рогатый месяц, а над ним сводом нависало усыпанное яркими огоньками темное небо. Воздух был необычайно чист, поскольку сильный северный ветер прогнал облака прочь, разогнав своим иссушающим дыханием туман, что висел вокруг вершины.
Я приблизился к Дереву, а козел ступал передо мной, как и прежде Вскоре я подошел к углублению в камне, которое Черный Пастух называл Чашей Ворона. Оно было полно воды, чья поверхность, словно черное стекло, в точности отражала круглый купол небес с его звездами и месяцем. Тут же были серебряная цепь и чаша. Я взял ее, зачерпнул из расщелины и плеснул на поверхность воды. Сразу же изображение ночного неба пошло рябью и исчезло. На холме загрохотало, все закачалось, ударил страшный раскат грома. Когда его эхо затихло, небеса словно раскрылись над моей склоненной головой, и град ливнем обрушился на предел с такой силой, что я удивляюсь, как вообще остался в живых. С головы до ног несчастное мое тело было избито так, словно по нему без конца стреляли из пращей. Я упал лицом вниз в лужу, весь в синяках. Каждая частичка тела моего болела. Я лежал так, пока град вдруг не кончился так же внезапно, как и начался.
От Древа я услышал пенье птиц — напева прекраснее я никогда прежде не слыхивал. Но когда я поднялся, я увидел, что град сбил с Древа все, листья до единого. Козел деловито обгладывал кору у его подножья. Мне вдруг пришел на ум козел, на которого сел верхом Ллеу, чтобы подняться на смертоносное Древо, когда его прекрасный бок был пронзен роковым копьем. Кровь из раны его сочилась до тех пор, пока он не превратился в гниющую кожу и кости, но кровь напитала корни Древа, и оно выросло еще выше, прекраснее и зеленее.
Далеко-далеко надо мной на чудесной тверди небес, созданных искусством Гофаннона маб Дон, мерцали воздушные дворцы божественных родителей Ллеу — чародея Гвидиона и серебряной Арианрод. Врата их в тот миг были открыты, и на одно мгновение весь мир залил чудесный свет, чьи тепло и яркость были не из мира сего.
Вокруг меня снова сомкнулась ночь, но тепло это осталось в моем теле. Я сорвал одежды и лежал нагой, истекая потом, рядом с каменным столбом, что стоял подле Древа. С трудом положив себе на живот большой камень, так что я лежал между камнем и камнем, окруженный камнями, я начал жевать кусок свинины из королевского котла, что принес с собой из пиршественного зала.