— Но что я должен делать? — взмолился я. — Помоги мне, сестра моя!
— Тебе защищать королевство, не мне, — ответила Гвенддидд, и ее спокойный голос был как ласковый ветерок над океаном моего отчаянья. — Ты играл с Талиесином в гвиддвилл на горе Меллун, Ястреб Гвалеса бросил твой глаз в Источник Ллеуддиниаун, ты испил крови и вкусил плоти короля Аннона. Мало что может быть неведомо тебе, хотя ты пока еще этого и не понимаешь. Сейчас буду я далеко от тебя, хотя любовь нашу не разделить и океану веков, и связаны мы в жизни и смерти, как два лебедя серебряной цепью.
Морок покинул меня, и я очнулся в окровавленной оленьей шкуре Над плодородными равнинами Поуиса на востоке загорался бледный серый рассвет, а по утренним ее просторам, как спящая серебристая змея, протянулась могучая Хаврен. По берегам ее клубился легкий туман. Приближался рассвет, хотя светильники неба еще ярко горели на его пологе. На востоке тускнел Охотник со своими псами, который поклялся истребить всех диких зверей и скот, что живут на земле. Скорпион уже вцепился в его срамной уд, и Охотник в своем драгоценном поясе угасал среди невысоких холмов, смутно видневшихся на восточном краю окоема, где идет дорога на Каэр Луйтгоэд.
Это был тот недобрый час, не принадлежащий ни ночи, ни дню, ни тьме, ни свету, когда дух человека, его эллил, словно стоит рядом с ним как чужой. Но сейчас я смотрел, как злобный Охотник и пара его лающих псов исчезают в голубой дымке дальних холмов, а на месте их загорается чистая утренняя звезда. Освеженная после купанья в прозрачных хрустальных водах, она несла над просыпающимися лесами и лугами теплое дыхание темно-синего Срединного Моря, дома плещущихся дельфинов и веселых русалок. Она висела высоко, в Доме Тельца, лучистый маяк тверди небесной, алмаз чистейшей воды, моя Ти Гвидр в небесах.
Так восстала ты из своего ночного моря, моя Гвенддидд — Ясная Звезда, — и с восходом твоим воспрянул мой ослабевший дух. Твой радужный свет затмил могучую обитель Тельца, на чью стену ты взошла, и я на своем ложе из оленьей шкуры ощутил, как сила твоего образа заполнила все мое существо. Луч, что падал на меня из ароматной теплоты твоей груди, подушки ночных снов моих, заставил кровь бежать живее в жилах моих, а семя — в чреслах. Зелена была энайд, что ожила с первым слабым золотым проблеском на востоке, побежала по деревьям и цветам, по стеблям травы, вдохновляя их той же страстью, на вершине которой были мы, моя златокудрая Гвенддидд, когда наши руки и губы сливались в восторге. Алмаз чист и прозрачен, но каждая его блистающая грань отражает семь цветов мироздания.
Встало солнце во всем своем блеске и славе, разбросав сияющие лучи по прекраснейшему острову в мире. Моя светлая Гвенддид удалилась, когда золотое сияние, червонное, ослепительное, как ее слегка вьющиеся волосы, заполнило весь край Поуис, Рай Придайна. Я радовался при мысли, что настанет время и под пологом ночи я вернусь в ее податливые объятия, к ее нежным ласкам. Теперь же настало время действовать! Знак Тельца, под которым собрались войска короля Мэлгона Высокого при Каэр Гуригон в Поуисе, красный и оранжевый — цвета крови и огня. Цвета войны, угона скота и разрушений замков.
Вся с грана внизу, подо мной, зашевелилась — послышался звон кузнечных молотков, звяканье оружия, топот копыт. Я встал на содранную шкуру мертвого короля Алнона и увидел, как тень прошла над заросшей ярким кустарником вершиной Динллеу Гуригон. Оглядевшись, я увидел над собой парящего Орла Бринаха. Его оперение горело золотом, как жгучий шар солнца, а размах его могучих крыльев был широк, как самое небо. Орел закричал, и я послушно повернулся, чтобы спуститься со священного холма. Перед тем как стать пророком, я был воином, и я понимал, что мне и людям Острова Могущества предстоит потрудиться мечом и копьем.
В голове моей пронеслись слова, которые я сказал Талиесину, когда мы играли в гвиддвилл на горе Меллун:
XII
ПРАЧКА У БРОДА
Приближалось бледное ясное утро, и Заря ласкала нежными своими пальцами росистую вершину Динллеу Гуригон, прославленного превыше всех холмов Острова Придайн. Незаметно перейдя в своем волшебном легком плаще через море Удд, начала она золотить восточный край небес над мрачными холмами и лесами Ллоэгра. Одна за другой гасли свечи небосвода, когда божественный Ллеу пустился на Своем бледно-золотом жеребце в погоню за Своей неверной Блодеуэдд по угасающему сиянию Каэр Гвидион.
Прекрасная, ясная, одетая в белое, встала, улыбаясь, из тьмы розоперстая Заря в сознании своей красоты, как девушка, что выходит после купанья с обнаженной грудью и прохладной кожей на прибрежный луг. Девственная, бесконечно возрождающаяся — как истекает и снова начинает свой путь время, — прекрасна она, дочь небес и родительница дня. Она мать и сестра моей Гвенддидд, Утренней Звезды, и возлюбленная Охотника, звездное скопление которого лежит в восточной ночи, откуда и является ее краса. Сладостно, нежно и тепло было прикосновение ее уст к плодородной равнине и поросшему вереском склону холма, росистой лощине и холодной скале. Ее поцелуи пробуждали к жизни и давали силу травам и деревьям, коровам и оленям, закованным в доспехи пчелам и парящему ястребу-перепелятнику и не в последнюю очередь истерзанному сердцу ее ночного возлюбленного — Мирддина маб Морврин.
Пришло время и мне стать Охотником, поскольку разделил я с возлюбленной моей Зарей долгий и трудный путь, в конце которого были смерть, и ночная тьма, и погружение, и растворение в Стеклянном Доме Океана. Свет проникал сквозь мои веки во внешние чертоги моего разума, затуманивая быстрыми переменчивыми тенями те глубокие пещеры, что разведывал я во время своего ночного странствия. Закрыта была Голова Аннона, и пора было браться за дело! Осторожно перешел я от сна к яви, ибо сон так близок к смерти, что дух неосторожного человека может бессознательно скользить от одного к другому с извилистой легкостью змеи, заползающей в свою трещину.
Я поднялся с травянистого ложа и тотчас ощутил, что жестокие тени прошлой ночи покинули меня. Я омылся росой, в которой купался сейчас весь край Поуис — он лежал у меня под ногами, встававший, словно вновь родившись, из рассеивавшихся туманов того памятного Калан Май. Это был кинтевин, летняя пора, время свежего ветерка, зеленой росистой травы и веселых, громко распевающих птиц. Я взобрался на восточный вал, окружавший гребень Динллеу Гуригон, и воздел руки к светлеющему небу в одиноком приветствии: