XVII
Весь следующий день Кашнев как бы вел в себе самом упорную борьбу с нахлынувшим на него вновь, как девять лет назад, приставом Дерябиным. Но если тогда он был только ошеломлен им, то теперь к ошеломленности прибавилось еще что-то, похожее на испуг.
Он не хотел называть этого ощущения испугом: даже перед самим собой он пытался казаться и опытнее, и тверже, и дальновиднее, чем был; однако то, что открыто ему было так, походя, между прочим, этим глыбоподобным приставом, - не какая-то нелепая случайность.
Не слепая Судьба, - с завязанными глазами, как ее изображали художники, - а вот этот пристав с его подлыми бумажками, явился причиной его злоключений... И вот эта причина снова здесь, стоит рядом с ним и смотрит на него, хотя и лупоглазо, как бы близоруко с виду, но на самом деле придирчиво-зорко. И вновь, как и тогда, могут пойти от него, пристава Дерябина, бумажки о нем, Кашневе, и может вновь получить уничтожающий толчок кое-как налаженная, пусть и скромная во всех отношениях жизнь.
И мало того, что вновь сломает жизнь, но еще и скажет, что спасал тебя от каких-то величайших несчастий.
- Есть старый греческий миф о людоеде Минотавре, обитателе Лабиринта на острове Крите, - говорил за обедом жене своей Кашнев. - Вот будто у такого Минотавра я вчера и побывал в гостях. Я остался жив, но он дал мне понять, что съесть меня может, когда угодно, когда явится у него аппетит. И в это вполне можно поверить, так как это чудовище, Минотавр этот в полицейской шкуре, однажды чуть было не проглотило меня, а зубами своими измяло сильно: чувствую это на себе до сих пор...
Он смотрел на Неонилу Лаврентьевну, как на самого дорогого человека в мире, ее умные, светлые, спокойные глаза не променял бы он ни на какие глаза графинь, витавших в мечтах пристава Дерябина. Вот тянулся к ней, сидящий за столом, крохотный Федя, держа в пухлых ручонках пышный черный хвост, выдранный из нового коня гнедой масти, и говорил победоносным тоном:
- Мама! Смотри!
- Ах, озорник! Ну и озорник растет! - говорит Алевтина Петровна, внося с кухни сковороду с чем-то дымящимся, - не то сырниками, не то жареной печенкой. Она глядит на внука белыми глазами своими и притворно сердито и добродушно - любуясь, умея как-то делать это в одно и то же время.
Обыкновенная комната в самом скромном на вид с улицы одноэтажном доме, обыкновенный домашний обед, обыкновенный двухлетний ребенок, но это - все, что подарила ему, Кашневу, жизнь. Однако даже это может показаться совершенно незаслуженным Минотавру, стремящемуся к генеральству (хотя бы и в отставке), пишется им бумажка, и кто-то по этой бумажке за глаза начинает о нем "дело", как будто это он ударил по голове пожилую женщину и вырвал из ее рук ридикюль с двумя с половиной тысячами рублей.
- Как вы полагаете, Алевтина Петровна, можно за две с половиной тысячи немудреный домик построить? - обратился к теще Кашнев.
- Ну еще бы нельзя! - так вся и вскинулась седоволосая Алевтина Петровна.
- Может быть, даже и за две можно?
- Теперь так: если самому за всем глядеть, - за матерьялом, за рабочими, а подрядчик в это чтобы не мешался, то и за две люди себе строят!
И теща глядела на зятя такими загоревшимися, ожидающими глазами, что ему даже неловко было охлаждающе сказать ей:
- Это я так вообще спросил: в моей адвокатской практике всякое знание бывает полезно.
В пять часов закрылась контора, в которой работала бухгалтером Софа; чтобы не слишком беспокоить других в квартире, она с приходом надевала на свой костыль резиновый наконечник.
Кашнев представил, что вот и на нее, его свояченицу, без которой он не мог уже представить своей семьи, косвенно может обрушиться несчастье, благодаря заботе о нем неусыпного пристава третьей части, и остро заныла в нем большая жалость к этой изувеченной, но гордой девушке, похожей лицом на его жену, и он почувствовал к ней самую большую нежность, на какую только был способен.
- Я не герой, конечно, - говорил в этот день поздно вечером Кашнев Неониле Лаврентьевне. - И тебе было известно, что я - самый обыкновенный средний человек, акцизный чиновник. Больше никуда не пригодился в жизни. Война ошеломила меня. Я потерял девять десятых прежнего себя за время, когда стал участником войны. И я ведь не обещал тебе никаких золотых гор, ни того, что ты станешь когда-нибудь генеральшей. Власть над многими людьми? Нет! Это меня всегда пугало даже, а не то чтобы привлекало. И даже постройка дома, если даже допустить, что когда-нибудь мы с тобой доживем до этого, - я скажу тебе наперед, что буду обходить ту улицу, на которой будут рабочие строить нам этот дом. Меня будет пугать уже одно то, что какие-то плотники, каменщики, штукатуры, кровельщики, печники, маляры будут делать это не для себя, а для меня, которого они совсем не знают, который им, как человек, совсем не нужен... А вот приставу этому, Дерябину, и я оказался нужен, как почему-то все люди кругом. И здесь, в нашем городе, ему тесно, - давай ему Петербург, - столицу России! Он самой природой создан для того, чтобы командовать, кричать, наводить порядок, ловить на улицах воров и грабителей, покупать женщин за двадцать рублей... И ему не перечь! Он - судьба сотен людей, а стремится к тому, чтобы стать не кем иным, как судьбою тысяч! Откуда в нем такая закваска? Этого я не пойму... Да и зачем мне ломать голову над этим? Однако вот такими и держится вся наша жизнь!
- А как дело с реалистом Красовицким? - спросила Неонила Лаврентьевна, чтобы отвлечь его от явно тяжелых для него мыслей. - У нас в гимназии говорят, что он произвел нападение на даму в банке, чтобы покрыть карточный долг отца: отец его будто бы проигрался в клубе...
- Неужели говорят и такую чушь? - изумился Кашнев.
- Я так слышала мельком от одной нашей учительницы... Мне тоже показалось чепухой это, - однако же вот сочиняет же кто-то в таком духе...
- Во-первых, старый Красовицкий совсем не похож на какого-то записного картежника, - вспоминая картежников-офицеров, начал пылко опровергать этот слух Кашнев. - Картежники - народ бесшабашный и приверженный вдобавок к спиртному, а этот...
- Да говорят, что и Красовицкий тоже порядочный пьяница, - вспомнила Неонила Лаврентьевна.
- Я видел его раза три, - он был совершенно трезвый... только что походил на пьяного, потому что очень убит был горем. Если я доживу до такого ужаса, что с нашим Федей случится то же, что с Адрианом Красовицким...
- Замолчи, пожалуйста! - протянула руку к самым его губам Неонила Лаврентьевна, но Кашнев все-таки закончил:
- То я тоже буду казаться всем пьяным!
XVIII
Однако, когда через день после того встретил его на улице Красовицкий и заговорил о возможностях защиты сына, Кашнев отозвался на это сухо:
- Мне кажется, слишком забегаете вы вперед, так как дело вашего сына только что передано судебному следователю, у которого много подобных дел, значит, вестись они будут долго. И в окружном суде много дел ждут еще своей очереди... Так что дело вашего сына могут назначить к разбору когда же? К весне только, может быть, а может, и позже.
- Неужели все это время должен сидеть мой мальчик? - испуганно спросил Красовицкий.
- А как же иначе?.. Наивный вопрос!
- Да, наивный... Согласен с вами... Мне кажется даже, что я помешался, - пробормотал Красовицкий. - Сам не понимаю, что говорю.
- Вы бы полечились, - участливо посоветовал Кашнев. - Не со мною о сыне вам надо бы говорить, а с врачом о себе... Я однажды был в подобном состоянии, и меня лечили... в военном госпитале. Так что ваше состояние я понимаю, но я ведь не врач и не могу прописать вам бром и тому подобное, чтобы вы спали, сколько следует, чтобы вы пришли в себя... Что пропало, того бессонницей вы не вернете...
- Бром, вы говорите? Это я иногда пью, только он, бром этот, мне уж не помогает, - проговорил Красовицкий, длинный нос которого заметно для Кашнева заострился.
"Птица-мымра", - по-дерябински подумал, глядя на этот нос, Кашнев и, вспомнив про то, что Красовицкого не один Дерябин называл картежником, заметил сухо:
- Игра в карты еще меньше может вам помочь, чем бром.
- Я разве хожу теперь играть в карты? - так и вскинулся Красовицкий.