Другое: "Киевляне любили и сына, знаменитого делами воинскими".
У Жиздора были не только победы. Осада Луцка, например, закончилась для него поражением. Из Курска местные его просто выгнали: "Нам милы мономашичи, но всех милее юрьевичи". Хоть и поставил в Курск Жиздора "сам" - родной папан, Великий Князь Киевский, а пришлось из города убираться быстренько.
Киевлянам воинские дела... "Народ киевский" - полторы сотни боярских семейств. Им войны не надо - им надо "вольности новгородские по-киевски". Право призывать и выгонять князей.
"Мечта рабов: рынок, где можно было бы покупать себе хозяев".
И ещё они очень боятся повтора "призыва" Мономаха. Тот тоже сел в Киеве против "лествицы". Но его призывал реально народ. Измученные боярским произволом и ростовщичеством "меньшие люди" взяли свою судьбу в свои руки и разносили город.
"Черные Клобуки".
Профессиональные историки об этом знают, "популяризаторы" - знают, но знать не хотят. Мысль о срастании в эту эпоху Руси и Степи, несмотря на постоянные грабительские набеги и разорения, вызывает у ревнителей великороссов, или великоукров, или великотатар или иных этно-велико-ревнителей, панику и отторжение. В школьных учебниках остаётся пара разъяснений мелким шрифтом.
"Чёрные Клобуки" действительно чувствительны к "воинским делам": им в тех делах и кровь свою лить, и прибыль иметь. Они-то и видели реальную успешность волынских отца и сына.
Деталь: "чёрные клобуки" боятся "белых клобуков", половцев. С которыми традиционно, по заключённому Мономахом браку сына его Юрия Долгорукого, дружны юрьевичи.
Жиздор приехал в Киев, послушал доносы. Князья тут же повинились. Двое смоленских получили то, что они хотели по "заговору". Рюрик Стололаз - Овруч, младшенький Мстислав Храбрый - Вышгород. Не сразу.
"Только Владимир Мстиславич (Мачечич), малодушный и вероломный, дерзнул обороняться в Вышегороде: Великий Князь мог бы наказать мятежника; но, желая тишины, уступил ему Котелницу и чрез несколько дней сведал о новых злых умыслах сего дяди. Владимир хотел оправдаться. Свидание их было в Обители Печерской. "Еще не обсохли уста твои, которыми ты целовал крест в знак искреннего дружества!" - говорил Мстислав, и требовал вторичной присяги от Владимира. Дав оную, бессовестный дядя за тайну объявил Боярам своим, что Берендеи готовы служить ему и свергнуть Мстислава с престола. Вельможи устыдились повиноваться клятвопреступнику. "И так отроки будут моими Боярами!" - сказал он и приехал к Берендеям, подобно ему вероломным: ибо сии варвары, быв действительно с ним в согласии, но видя его оставленного и Князьями и Боярами, пустили в грудь ему две стрелы. Владимир едва мог спастися бегством. Гнушаясь сам собою, отверженный двоюродным братом, Князем Дорогобужским, и боясь справедливой мести племянника, сей несчастный обратился к Андрею Суздальскому, который принял его, но не хотел видеть; обещал ему Удел и велел жить в области Глеба Рязанского. Мать Владимирова оставалась в Киеве: Мстислав сказал ей: "Ты свободна: иди куда хочешь! но могу ли быть с тобою в одном месте, когда сын твой ищет головы моей и смеется над святостию крестных обетов?".
Другая формулировка обращения Жиздора к мачехе, инокине женского монастыря в Вышгороде: "Или ты уйдёшь с Вышгорода, или я уйду с Киева".
Об этой женщине, Любаве Дмитриевне, второй жене Мстислава Великого, дочери одного из новгородских посадников, я уже... В Киеве мне пришлось с ней столкнуться. Она немало поспособствовала некоторым моим... экзерцисам. И процветанию "Святой Руси" - само собой. В РИ она с Вышгорода не ушла - пришлось Жиздору бежать из Киева.
"... приехал к Берендеям, подобно ему вероломным..." - такое кубло заваривалось в Киеве давно. Но с "призывом" Жиздора - прямо-таки закипело.
Клятвопреступление новгородцев, страстное желание киевлян получить аналогичные вольности, демонстративное "всенародное" преступление закона "призывом", явная непригодность, по свойствам подленькой личности, Мачечича к унаследованию престола, привели к "вокняжению воровскому".
Забавно. "Локальная оптимизация": каждый участник событий "стремится к добру". В его понимании. Делает "что должно". По его мнению. И "небо славян" пятнает "дым деревень" - дым горящих русских деревень. Как было при походе новогородцев на Полоцк, как горели Луки, Торжок, Торопец, как будет через пару дней здесь, у Киева.
Сам по себе Волынский князь удержаться в Киеве не мог. Его недавние призыватели тянули одеяло на себя и в разные стороны. Жиздор же то "желал тишины", то устраивал походы.
И то, и другое хорошо. Если уместно и последовательно. Он же, не отличаясь "долбодятельством" Ростика, вздорничал. Жиздор.
Между тем на Северо-Востоке Боголюбский играл свою игру. Ему не нужен Киев. Насмотревшись на опыт Долгорукого, он не хочет "шапку Мономаха". Неприязнь сына к отцу распространяется и на стремления того.
"Я - не тот! Я - другой! У меня всё будет иначе!".
У Жиздора и у Боголюбского - разные "крокодилы". Изначально, чуть ли не с "бесштанного детства". Издалека это незаметно: князь и князь. Но стоит только взять три-четыре летописных эпизода с их участием, и разница бьёт по глазам. Эта разница даёт отдачу и в их персональных "обезьянах".