Гапа выскочила из светлицы, Боброк проводил её задумчивым взглядом. Потом, набравшись смелости, прямо спросил:
-- Так это они тебя на нас навели?
Я, весело улыбаясь, рассматривал его, молчал. Поняв, что ответа не будет, он высказался:
-- Змея. Змеюки подколодные. В княжьем тереме жили, княжий хлеб ели, а сами...
-- Не-а. Княжий хлеб ел ты. Теперь - мой ешь. Они князю - гостьи прохожие. Ты мне - холоп. Надумаешь их дела повторить - выпотрошу. И не тебя одного.
Он зло посматривал на меня исподлобья. Я вновь ухмыльнулся ему в глаза:
-- Не думай: "не поймаешь, Воевода. Обману, перехитрю, обойду". Ты о сегодняшнем деле подумай. Разве победа моя в том, что у меня воев более или клинки лучше? Да, это так. Только откуда это всё взялось? Я наперёд продумал, предвидел. И с местом - я узнал, что вы побежите, когда, куда. Наперёд узнал, наперёд подумал, что надо узнать. А твой Жиздор - нет. Два войска здоровенных к Вышгороду сошлись. А он? Сделал вид, что нету их. Не схотел думать даже про то, что перед глазами. А я - думаю. Его голова у меня в мешке не потому, что у меня меч длиннее, а потому что у меня мысль острее.
Его потомок пойдёт именно этим путём - перемыслит Мамая. Найдёт способ получить сведения о замысле татарского похода, подберёт построение войска, заставит себя, Серпуховского князя, Засадный полк терпеть, ждать наперёд продуманного момента. И будет победа. При численном превосходстве противника.
"Потомок" - поймёт. Поймёт ли "предок"? Точнее: примет ли, что перемыслить меня он не сможет, и пытаться не надо. Что попытка, если и будет, то одна. Последняя в жизни. И не только в жизни его самого.
Я сочувственно разглядывал сидевшего передо мной пожилого мужчину.
-- Тяжко. Стыдно. Признать, что иной человек тебя мыслею острее. Что родовитее, богаче, сильнее - запросто. Книжностью превосходит, иных земель более видал - легко. А вот умом острее - стыдно. Хоть все понимают, что люди разные. И в этом деле - тоже. Но принять умственную немощь свою, перед живым человеком, за одним столом... тяжко.
Он смотрел на меня потрясенно.
Умный человек. Дурак чужого ума не улавливает - сравнивать не с чем.
Добавил веско, глядя ему в глаза:
-- Не шути со мной. Не играйся. Поймаю. Прихлопну. Будет больно. И - стыдно. Своей глупости. Иди, устраивайся.
Я махнул рукой, Боброк заторможено поднялся, вышел во двор. Так и шёл к амбару, куда полон загнали, держа шапку в руках.
Я чего-то новое сказал? Что мозги имеют значение? Что дураком быть плохо? Может ему, как Фангу в Рябиновском порубе, надо про слабую, но умную обезьяну, скачущую по миру на злобном когтистом крокодиле?
Нет: христианин, набор образов другой. В христианстве умных нет. Победа над противником достигается молитвой, постом, терпением и смирением, милостью божьей - не умом. Из мирских мудрецов - один. Да и тот - Соломон.
Боброк уловил моё интеллектуальное превосходство. Не в каких-то хитрых мастеровых изысках - ему это не интересно. Не в количестве и качестве воинов. Как с этим бороться известно: надо - больше. Больше своих. Воинов, мечей, коней, кольчуг... Он ощутил моё превосходство в "кознях и ковах". И растерялся: как победить противника, который предвидит твои действия, меняет твои планы так, что ты уверен, что они твои, а они его.
Забавно: я убедил его в своём уме на примере эпизода, в котором сам постоянно чувствовал себя дураком.
Он сумел донести это ощущение - "не играйся" - до своего прежнего воспитанника, до Подкидыша. Это сэкономило время и ресурсы. Сохранило жизни тысячам людей русских. Уменьшило нужду демонстрировать реальность "третьего исхода" в "Каловой комбинаторике" - принять, убежать, умереть. И послужило одним из ключевых элементов в создании "Русской Хазарии".
Есть вопрос, девочка, который и по сю пору меня гнетёт. В те три дня в Киеве схватили и запытали Катеньку, Катерину Вержавскую. Кто навёл? Могли сами волынские или киевские догадаться, зная о близости её к Великой Княгине. Могли "сдать" смоленские потьмушники, зная о связи её со мной. А могло и через Боброка дойти. Он опознал Гапу. Он мог сказать об этом кому-то, кто в этот или следующий день ушёл в Киев.
Я спрашивал - нет. Гапа говорит: не врёт. Но он ушёл от меня потрясённым, мог и забыть, мог болтануть, просто не заметив. Хоть и вряд ли, но... могло быть. В Киеве все, кто решал судьбу Катерины, погибли при штурме. Прислужники ответить не могли. Так и висит. Груз этот на душе моей.
Первый день весны. Во дворе, как после настоящего Нового Года, "тихий час". Намаялись ребятишки. "Ворогов напоили и сами полегли". Хорошо, что просто спать. Редкие слуги, выпущенные из-под стражи для дела, таскают воду, дрова. На дворе запах печного дымка. Печной - не костровой. Жильём пахнет, не походом. Баньку протопили: бойцы, потурменно, топают на помывку. От самого Курска в бане не были. Полтыщи вёрст на конях... Запашок у нас нынче... Я-то не чувствую - сам такой. Помыться бы! Аж спина зачесалась. От одной мысли.
Нельзя, рано. Вот Чарджи отоспится - тогда и я на помойку пойду. Кто-то должен быть "в головах" и на ногах. Как в мозгу - "тревожный центр".
Из конюшни Салман выносит за шиворот гридня. Заносит кулак, видит меня, смущается: я мордобой не одобряю. Только в условиях прямой опасности для жизни и исполнения боевой задачи.