Моё - моё. Здесь так не принято.
Очень крестьянская страна с очень общинным населением. "Всё вокруг народное, всё вокруг моё". Это прорывается постоянно. И в отношениях к вещам, и в отношении к женщинам. Уже и в 20 веке большевикам ставили в вину стремление "обобществить баб". Не важно, что было на самом деле, важно, что противники большевиков, в рамках своих "границ допустимого", смогли такое придумать. А их сторонники - такую идею воспринять и распространить. Наоборот, идея о высылке "эксплуататорских классов" на Луну - даже не родилась.
-- Русские полетели на Луну.
-- Все?
Это - через поколение, другая эпоха, другие представления о возможном.
Ребята ко мне приходят нормальные, "типичные". Приходиться "народные" привычки выбивать, мозги вправлять и прополаскивать. Утверждая "священное право собственности". Для начала - моей. Обычно такое удаётся довольно быстро. Но требует постоянного подкрепления. А штат у меня... переменный. Прослужив в вестовых год-два, парень, по талантам своим и желанию, продолжает обучение или уходит в гос.службу. Формальных преимуществ у них нет, но возле меня умные - умнеют. Да и я их знаю, судьбами интересуюсь. Многие выходят в начальники.
Есть в этом кругу и своя легенда, "маяк" - Алу.
-- Вот же, холопчиком несмышлёным, рабёнышем иноплеменным, к "Зверю Лютому" попал. А ныне - хан. Ордой правит.
Это неправда. И Алу ныне не хан, и возвышение его - от отца, хана Боняка. Я в его судьбе лишь так, чуток подправил, помог. Но... легенда.
***
Развязал даму, пока воды наливал, она, чисто автоматически, подобрала волосы, посадил в тазик, начал намывать да приговаривать. Не важно - что, важно что по-доброму.
Успокоилась, перестала дрожать, отшатываться от моих прикосновений. Даже и "нескромных". Отдалась. Телом и душой.
"Что воля, что неволя...".
"Плетью обуха не перешибёшь".
Вдруг спросила:
-- Ты... господин... сказал, что я души православные спасла. Во множестве. Как это?
-- Спасла. Криками своими. Во дворе - полно людей. Час пройдёт - все всё до словечка знать будут. Ещё и своих выдумок добавят. Про то, как ты мужа под мечи полюбовника своего подвела. Дабы тот тело твоё белое мял да лапал. По похоти и прихоти твоей бабской.
Она вздрагивала от моих слов, собралась, было, снова заныть. Но я продолжил:
-- Нынче ночью кто-то из местных побежит в город. Осады нет ещё. К воротам и стенам подход свободный. Утром про твою измену в городе узнают, к полудню на всех семи киевских торгах в крик кричать будут. Про то, как Великая Княгиня супруга своего венчанного, Великого Князя Киевского, Зверю Лютому на съедение выдала. За-ради крепкого уда чужого мужика. Лютого-лысого, дикого-безродного.
Она не выдержала. Сложила руки на краю лавки возле шайки, уткнула в них лицо и зарыдала. Я продолжал намыливать, натирать да смывать, это нежно-белое тело, наблюдая розовеющую кожу под моей мочалкой.
-- Бабы-торговки разнесут новость по домам. Спросит иная мужа своего вечером: Куды ты, Микола? - Дык, на стену в очередь лезть.
Не ходи, - скажет, - не ходи муж мой. Оставайся в дому. На что тебе грудь под стрелы вражеские подставлять, за-ради вятших да главных кровь проливать? Вон, аж и на самом верху, в самом княжьем дому - измена. Сама княгиня, за-ради блуда плотского, мужа своего под смерть подвела. Вятшие нас, людей простых, хоть бы по похоти своей - как тряпку старую выкинут. Не ходи, Миколушка, пожалей меня да деток наших малых. Ни за что, по измене, голову сложишь, сиротами нас оставишь.
Она постепенно затихала, вслушиваясь в мой голос, подставляя своё тело моим рукам.
Чуть слышно произнесла:
-- Господи Иисусе... честь моя... имя доброе... все погибло... курва-изменщица... блудодея-душегубица...
Я же оптимистически продолжал:
-- Призадумается тот Микола. Да и не пойдёт на стену. А и пойдёт, да, увидев приступ, вспомнит слова супруженицы своей, вспомнит о детках малых. И чего ради за бояр, за начальных людей, голову свою класть? Коль они все скрозь изменники? Коли даже и сама Великая Княгиня... как ты сказала? - курва-изменщица. Кинет тот Миколка щит с копьём да и побежит до дому. К жёнке своей под подол прятаться. Через что и жив останется. Будет дальше жить-поживать, детишек своих поднимать.
Слёзы её были уже все выплаканы, сил не осталось ни на страх, ни на стыд, ни на вражду. Вымытая и вытертая, была она перенесена в соседнюю комнату - опочивальню митрополита, и уложена на его кровать.
Ложе у грека... царьградское. С балдахином, резными столбиками, высокое, на ножках. Не знаю бывали ли здесь прежде дамы. Русый кудрявый волос на полу в заметённом мусоре мои слуги углядели. По длине... такие и в бородах бывают.
Агнешка бездумно расчёсывала свои прекрасные волосы: пред сном надо заплести косы. Я, устроившись у неё за спиной, наглаживал тихонько это нагое тело, никогда не встречавшееся ни жаркому солнцу, ни вольному ветру, ни тяжкой работе.
"Пластилиновая покорность": повернул, отклонил - так и замирает. Уже не дёргается, не напрягается. Привыкла.
-- Я тебе всякого чего порассказывал. Расскажи и ты мне.
-- Про чего сказывать-то? Господин.
-- Расскажи, как ты мужу сына подкинула. Про Романа, про Подкидыша.