-- Не посмею? Я? "Зверь Лютый"?
Поморгала своими, заплывшими от жира, белесыми глазками...
-- А, ладно. Вели пива принести. А лучше вина красного. Я видала, тут есть. Горло сохнет.
Велел. Кажется, и у этой исповедь пошла. "Перемены ума" тут не случится, но для закрепления факта должно хватить. Позже и Агнешка под запись даст. Э-э-э... Не то что вы подумали - показания. Может, даже, под присягой в присутствии авторитетных, заслуживающих доверия, свидетелей.
Я не знаю кто и насколько в курсе. Думаю, что и посадник Якун в Новгороде, и братья на Волыне, и сам Подкидыш... подозревают. Но не знают. В РИ они узнали через 13 лет. Роман был уже тридцатилетним мужчиной, славным боевым князем, сидел в собственном уделе. И то - удержался только с помощью иностранной интервенции. Если сейчас на него надавить... Организовать признание Агнешки я могу громко и доказательно... Подкидышу придётся с Новгорода уйти.
Похоже, что сегодня Агнешка не только паре сотен киевлян своими страстными криками жизни спасла, но и тихим постельным разговором - тысячи жизней новгородцев и суздальцев. Дела-то тамошние всё равно решать придётся.
Обошёл посты. Я, таки, прав: ребята показали две цепочки свежих следов из усадьбы в сторону Белгородской дороги.
-- Ушли - мы и не видели кто. По следам - из местных. Велено было не препятствовать. Прикажешь догнать, господин Воевода?
-- Нет. Больше - не выпускать.
Завтра в Киеве будут языками звонить. Об "измене Агнешкиной". Это-то хорошо, но "перескоки" расскажут и о моём отряде. Численность, вооружение, местоположение... Как я уже переживал: если "первосортная тысяча" сюда приедет... или даже пол-тысячи...
Надежда на "разруху в головах": не смогут быстро решиться, собраться. На "11 князей" - им пора бы город обкладывать. Или я опять чего-то в летописях напутал? Если бы тот герой не геройствовал на дороге, не хвастал, что он чистеньких любит, то я бы к закату уже имел связь с отрядами Боголюбского, поспокойнее было. А так... ждём рассвета.
Ага, ждём. Ты ещё скажи: тихо-мирно спим-посапываем.
Заскочил на огонёк в пральню. Это не там, где "прут что плохо лежит", а где "прут" что плохо пахнет. Ребята всем отрядом помылись, грязное сняли. Теперь местные бабы снятое стирают. Высохнет - штопать начнут. Если "труба" не позовёт.
Командует Гапа, резвенько так. Режим у всех моих сломался, день-ночь местами поменялись. Я вежливо интересуюсь:
-- Как самочувствие? Отдохнула, отоспалась?
Молчит. Будто не слышит.
-- Ты чего такая злая?
В ответ... фейерверк эмоций:
-- А...! Ты...! Такой-сякой-эдакий...!
-- А ну выйдем. Нечего добрых женщин задарма веселить.
Вышли.
-- Ты...! А я, как дура...! Ночей не сплю...! Ночью по морозу...! В темень глухую, в пургу злую...! Голову свою под мечи вражески...! За-ради тебя на коня влезла! Ногами потёрлась, задницей побилась...! А ты...! Едва только новую мордочку углядел... лишь бы сиськи больше да задница ширше...!
-- Погоди-погоди! Ты про кого?
-- А! Про ту... с которой ты нынче! На весь двор! На весь честной мир! Про твою... Гавнешку Болькойславовну.
-- Кого-кого?!
-- Того! Про курву старую! Ты с ей... А я... Для тебя... А ты как что - так сразу... Ну-у, конечно. У меня задница не така мягкая - по твоим делам об седло бита. У меня кожа не такая гладкая, по твоей заботе на морозе морожена, у меня косы не таки длинные, по твоей воле урезаны. Я для тебя - всё! Из кожи вылезаю! Ванечка - то, Ванечка - сё... А ты...! Чуть сучка беленькая плечиком повела - кобелёк лысенький про своих и думать забыл. Побежал как на привязи.
Мда... Какой тут "сарматизм" или "дела новгородские"?! Тут женщина себя обиженной почувствовала, вот это реально забота.
-- Гапа, ты чего, взревновала, что ли?
-- Кто?! Я?! Кого?! Тебя?! Да ты мне и на...! Да. А что я должна подумать?! Ты с ней...! Ты её...! Вон, она на всю округу криком кричала...! Называла тебя по-всякому по-хорошему. Ты с ней - на постелюшку, а я - с бабами в пральню? Одна-одинёшенька, позабыта, заброшена...
-- Гапа, уймись.
-- Чего уймись?! Нет, я понимаю, я конечно против этой... груба да корява. Только, Ванечка, морщинки эти у глаз, от за твоими заботами доглядания, а что похудела, так от по твоим делам скакания. Знаешь, как обидно-то? Я-то к тебе... по слову первому... а тут... сразу и не нужна... сразу другая милкой стала... паскуда золотоволосая... Ну конечно! Она ж из благородных! Она ж княжеска роду-племени! По воду не ходила, печь не топила, кашу не варила!
-- Уймись. Грудаста она или нет, бела иль черна, княгиня или смердяка... Никому с тобой не сравниться. Ни одной бабе в мире. Потому что есть у тебя такое, чего ни у какой другой нет.
-- Да? И что ж это за сокровище такое у меня такое тайное? Про которое я не знаю?
-- Знаешь. Только понять не хочешь. Годы наши, вместе прожитые, дела, вместе сделанные, беды, вместе пережитые, радости, вместе отпразднованные. В тебе - кусок души моей. А моё - всегда моё. Я своего - никому не отдам, в мусор не выброшу, втуне не оставлю.
Она недоверчиво фыркнула, потом хмыкнула, потом всхлипнула. Потом, обхватив меня руками, воткнулась лбом в плечо и зарыдала. Перемежая слёзы неразборчивыми выражениями:
-- Ну ты ж пойми... вы там... ты её... она вся... исходит... криками да стонами... а я тут, на дворе... темно, холодно... слушаю... ей там хорошо... а наши-то кругом стоят, поглядывают, скалятся... а я столько трудов для тебя переделала... столько страхов перебоялась... у тебя баб много, а ты у меня один...