Позор поражения ложится на предводителя. Боголюбскому после Бряхимовской победы - вот только стыда и нахлебаться.
Вратибор сокрушенно покачал головой:
-- Сперва, ещё в Вышгороде, думали, что Мстислав добром с города уйдёт, отдаст княжение. По воле всея Руси и князей, братьев его рюриковичей. После Серховицы - поймёт, что не удержать ему Киев. Мириться будет, уйдёт к себе на Волынь. А оно вот как вышло...
Серебряная борода качнулась в сторону лежащей на блюде из-под каши головы покойного князя.
-- Мстислав мог, за-ради сохранения отцова удела, Киев отдать. Брат его Ярослав - нет. Его Луцк - невелик городок. Да и кияне не дозволят. Мстислав хоть какой, а призванный да признанный. Ярослав... так, от безрыбья. Мда... Пока в городе голод не начнётся - ворот не откроют. На стены лезть - людей покласть.
-- А мы тут будем сидеть да зубами щёлкать?! Более потеряем!
"Их самое высокое превосходительство" изрекает прописные истины. Эдак любой с дивана может. А ты конструктив давай, варианты-выходы.
-- И какое же ты, государь, имеешь на сей счёт гениальное решение?
Умирать буду - буду веселиться. Что Боголюбский меня в этот момент не загрыз. И да, грозовая защита мне без надобности - меня плат Богородицы громоотводит.
Вратибор, в ожидании страшного, закрыл глаза. Даже и мёртвая голова Жиздора смотрела на меня укоризненно:
-- Экий же дурень меня срубил! Разве ж можно Бешеному Катаю... таковы слова... в его нынешнем долгокипении...
Андрей выговаривал мне негромко, неторопливо, без жестикуляции и аффектации, не разбрызгивая слюни, а подбирая грамотные яркие выражения. Фразы были вовсе не одно-двухсловные, типа: "в пзд... нах...", но более приближались к церковным проповедям о райских посмертных наслаждениях. Однако удивительнейшим образом наполнялись кавалерийскими и прочими животноводческими терминами. Многих слов я не знал, но мысль о том, что даже и колодезные ишаки не возьмут меня в компанию крутить колесо, была выпукло доведена до моего сознания.
Боголюбского я не боюсь.
Это не констатация, а аутотренинг. "Не боюсь, не боюсь, не боюсь...".
Повторяя себе эту формулу самовнушения, я расслабился и приступил к наслаждению. К восхищению богатством словарного запаса, изысканностью используемых склонений, включая неизвестные мне по прежней грамматике падежи, числа и времена. Образностью, метафоричностью и парадоксальностью. Картина вечно сексуально неудовлетворённого карася, выпрыгнувшего из проруби и пытающегося на обледенелом склоне залезть на хромую кобылу, как с кавалерийскими целями, так и для проложения рода... требовала осознания и размышления.
"В зеркале речи часто отражаются обнаженные детородные органы" - в зеркале речи средневекового бывшего комбрига и будущего святомученика отражались не только детородные, но и козлородные, а также яйценосные, икрометательные и навозопроизводящие.
Публика, остававшаяся в зале, прекрасно слышала эти негромкие, но хорошо артикулированные, насыщенные искренними душевными чувствами, речи "верховного". Слова они знали лучше моего, смыслы воспринимали глубже и разностороннее. Поэтому потихоньку, "от беды подальше", рассасывались из помещения. Вокруг пустело, свежело и, я бы даже сказал, чистело.
Атмосфера, как во время грозы, наполнялась свежим озоном и запахом недалёких жарко пылающих пожаров.
Мне было хорошо. Тяжёлая усталость бесконечного марша, безысходных дум, поиски выхода в мареве собственной некомпетентности, бои, амуры, интриги, заботы, продуктовые пайки, стёртые спины коней, позиционирование в обществе, "тут играть, тут не играть, тут рыбу заворачивали...", сменились прекрасным, ярким, выразительным повествованием. Обо мне любимом.
Выражение удовольствия столь явно проступало на моём лице, что Андрей вдруг остановился:
-- Ты чего?
Я, с чувством искренней благодарности и глубокого восхищения, наклонился к нему и восторженно прошептал:
-- Ну ты, брат, мастер! По части русской словесности. Виртуоз. В плане заворачивания и уелбантуривания. Златоуст. В конно-дружинном исполнении. Мне до тебя... как до неба рачки. Спиши слова. А?
И, пока он пытался прожевать свою бороду и своё же, но - недоумение, не меняя лица, просто чуть-чуть убрав из голоса восторг с душевностью, поинтересовался:
-- Благочестник про трёх бояр-изменников уже доложил? Которые готовы Киев сдать.
Боголюбский сразу перестал надувать щёки, погладил свой меч Святого Бориса. Дёрнул шеей, резко встал. Окинул меня суровым "государевым" взглядом и, уже уходя, прошипел через плечо:
-- Пшли.
Немногие дотерпевшие до этого момента в зале зрители - замерли. Всё очевидно: наглеца ведут на плаху. Пресветлый князь этого, который "медный лоб, оловяный х...", великой чести удостоил: декапитации пред высочайшим взором.
"Покатилась голова с привычной плахи
Любопытным колобком по дороге
Вслед неистово крестили ее монахи
Позабыв что боги их убоги
И катилась голова дальше
Чтобы поглядеть на белый свет
Если встретишь ты ее мальчик
Передавай большой привет".