Он подёргал клинок в ножнах туда-сюда...
-- Излагай.
Что можно знать ему? Что - другим? Кому? С учётом неконтролируемого движения информации и общей враждебности. Как по ту, так и по сю сторону крепостных стен.
Срок? - Три дня максимум. На третий день город должен быть взят. Потом три дня грабежа - тут ничего никому дружно не сделать. Сразу после победы, "с набитыми ртами и карманами"... перебить суздальских и примкнувших... не сжатых под крепостными стенами, а пятнами по городу... будет тяжелее. Если Боголюбский успеет за эти дни "об-бармиться", прирезать его... вряд ли.
Я уже объяснял: убить князя иначе, чем в бою - страшный грех, вечное проклятие и всеобщее презрение. Две-три случая на всю "Святую Русь" от Рюрика до сего дня.
Долгорукого отравили. Но это другая история. Подослать тайного убийцу Ростиславичи смогут, а вот поднять своё войско на мятеж, на усобицу...
Итого.
Нельзя стоять неделю в осаде как в РИ. Нужно за 6-7 дней взять город и повенчать Боголюбского. На царство, если кто не понял.
-- Первое. Никому ни слова, о том, что город буду брать я.
-- Ты?! Брать?!
-- Виноват. Не так сказал. Что я войду в город и открою ворота.
Город берёт войско. Первый взошедший на стену получает награду. У древних - венок дубовый, у феодалов - бывает и титул с владением. Башня в гербах - часто отсюда. После взятия идёт грабёж. По долям, оговоренным заранее, перед штурмом. При этом город считается собственностью того, чей флаг поднят над цитаделью.
Мораль? - Надо сделать такого большого, метра три-четыре, "чёрта на тарелке". Чтобы с башни свешивался. И попробовать в град Владимиров влезть. Детинец, цитадель Киева. Зачем? - Ну... чтобы грабить легально, по обычаю святорусскому.
-- Второе. Рюрика с его овруческими из Гончаров переведи. Куда-нибудь. А в посад вели идти мне. Они там пограбили уже, злобиться не будут. Мне, типа, неудовольствие твоё. На пепелище пустое ставишь.
Про печку в Гончарах, про подземный ход... не надо. Сперва сам проверю.
-- Третье. Верные полки, суздальцев-владимирцев, рязанцев-муромцев, собери у западной стены, ближе к Лядским воротам. И повторю первое: никому. Ни сыну твоему, ни боярину этому... как его... Борису Жидиславичу.
-- Да что ты на него взъелся? Дело хорошо делает, главный воевода суждальского наряда.
-- Твой боярин - тебе решать. Но я... не верю. Рисковать не хочу.
-- Лядские ворота... Их брать думаешь?
-- Думаю. Но не знаю. Точно скажу дня через два. Ещё: пока о задумке моей знаете вы двое. Будет третий... я ухожу.
-- Ишь ты какой...
-- Такой. Светлый князь Андрей Юрьевич. Я тебе - сосед. Не подручник. Не слуга. Не князь русский, не Русь вовсе.
Боголюбский снова принялся сверлить меня "извлекающим" взглядом, но я, как раз, судорожно пытался вспомнить: что у нас с шанцевым инструментом. Так что "сверление" успехом не увенчалось.
-- А пока... будто и не было. Полки - к стенам, лестницы, там, хворост вязанками. Укреплённые лагеря перед воротами. Будут перескоки от изменников киевских - принять-выслушать.
-- Х-ха... Ты ещё учить меня будешь. Запомни: ты мне не слуга. Но в моём походе... Не... не сделаешь - наплачешься. Как нынче Жиздор на столе в блюде. Не как после... Великолуцких дел. Не прощу. Иди.
Моё возвращение живым и целым, в смысле: с головой на плечах, вызвало немалое недоумение. Любопытные морды высовывались из всех щелей:
-- Ой ли? Да правда ли? "Зверь Лютый" от самого "Китая Бешеного" на своих ногах ушёл?
Охрим, которому "доброжелатели" уже доложили новость об утрате головы его предводителем, о том, что:
-- Отъезжай уж, не жди, с плахи-то не приходят.
долго держал меня за рукав, заглядывал в глаза, бормотал:
-- Ты... это... ну тя нах... испужал сильно... Ивашко обещал голову оторвать, ежели с тобой что...
-- Успокойся. Я живой и далее тако же будет. Но дел у тебя прибавится. Я со смоленскими князьями повздорил.
-- Из-за этого охламона?
Охрим мотнул головой в сторону кровавого пятна на снегу.
-- И из-за этого. И из-за других. Короче. Жди от смоленских, овруческих, вышгородских... гадостей и подлостей. Так, а голова где?
-- Так... ну... ты ж вроде... с головой.
-- Тю! Я не про свою, а про Жиздорову! На столе оставили. Сопрут. Как пить дать сопрут. Вестовой! Охрим, принеси голову с торбочкой. Мечников возьми.
По счастью, никто не успел прибрать к рукам столь дорогой мне сувенир.
Три епископа уже встали вкруг того блюда из-под каши. Уже принялись, отсылая к святым отцам, к Златоусту, Богослову и Великому Василию, аргументировать своё преимущество в части проведения похорон усекновенной главы, уже пересыпали речи свои цитатами и парафразами.
Дело-то серьёзное: за такие похороны любая власть отстегнёт и забашляет. Но между риз архиерейских всунулся Охрим, зыркнул по сторонам нехорошо единственным глазом. И спёр голову. Вместе с блюдом. Архиерейский спор был столь увлекателен, что никто и не заметил.
"Граждане шептались о том, что у какого-то покойника, а какого - они не называли, сегодня утром из гроба украли голову!" - не граждане, а православные, не из гроба, а со стола. А так - похоже.