На губах – Буду звать в окно,
Чтоб дала своего молока
И волчата могли повзрослеть.
Как в знакомо-унылом пейзаже
Как в знакомо-унылом пейзаже
оттесняется новый оттенок,
Как на грязи, плевках и окурках
вырастают тщедушно цветы,
Так и мы, извазюкавшись в саже
бытия второсортных подделок,
Избавляясь от коконов-курток,
в ночи белые расцвели.
Как теплеет озлобленно-влажный
нацелованный солнышком ветер,
Как не евший два дня забулдыга,
вдруг спасаемый бывшей женой,
Так и мы, поломавшись однажды,
словно хрупкие куколки-дети,
Кто прикинулся змеем ли, рыбой –
все прощаемся с чешуёй.
Как в прокуренно-облачном зале
так нежданны миазмы парфюма,
И случайно в залётной блуднице
зарождается новая жизнь,
Так и мы, умываясь слезами
по умершей так рано фортуне,
Вдруг подымем усталые лица.
И осклабимся сверху вниз.
Вольный стих
В моё время тупы ножи,
остры язычки,
Вешают на плечи вечные ярлычки.
Кулаки в карманах греты и пули молчат,
В инфополе кормится саранча.
В моё время люди глупы,
нелюди хитры,
Говорят о каком-то рабстве в форме игры.
Говорят – копи, купи, или не покупай,
Купи, а если купил, сиди охраняй!
В моё время того, кто ошибся
вдруг этажом,
Дубасят шомполом и тычут ножом,
Обливают слезами, плюют в лицо.
Он обвиняется в том,
что он фрукт с гнильцой.
В моё время так популярен
подножный корм.
И моё Государство живёт вверх дном,
И делиться легче, раз нет монет,
А с экранов несётся собачий бред.
В твоё время, милый,
я за тебя боюсь.
Если рты замолкают – стонет кровавый блюз.
Если стёкла в окнах снова начнут звенеть,
И телесная если дымится снедь.
В моей душе
В моей душе есть место для всего.
Она совсем не тянется, не рвётся.
Тень. Пустота. Скелет и шкаф. Панно,
Которое безжалостно смеётся
Над всем и всяким, кто своей рукой
В потёмках лапает его. Оно плюётся
Всей композицией, всем деревом, нутром,
Пока во что-нибудь ещё не соберётся.
В моей душе есть место для людей,
Для нелюдей, для нищих, одиноких,
Для королей и шлюх, плутов, бомжей,
Для всех паломников с трёх букв таких далёких.
Для добродетелей, шутов, убийц, блудниц,
И для предателей отдельная каморка;
Их поселить пришлось потом
к семье самоубийц,
Чтоб въехать мог туда вор (Борька).
В моей душе есть место для любви:
Здесь любят, ненавидят, любят снова.
В моей душе любовник-террорист,
Который не выдумывал стоп-слово.
Есть место счастью, место для обид,
И кресло в зале операционном.
Здесь вырезают всё, что заболит
В груди людей любовью утомлённых.
В моей душе есть место для тебя,
Ведь даже если я не знаю и не помню,
Моя душа открыта, знай – всегда,
Хотя и выглядит как бункер защищённый.
Здесь тишина. Там шумно. Не боясь,
Все постояльцы выпивают и постятся.
Перекрестись, пожалуйста, входя,
Если не хочешь ты навечно здесь остаться.