Другой народный заседатель, Аглая Николаевна Бирюкова, заведующая сберкассой, на вопрос судьи об ее мнении по делу ответила сразу же, не поколебавшись:
— А тут двух мнений быть не может.
— Ну, а точнее, — попросил судья.
— Виновен, конечно! Откуда только такая бесчувственность, такой цинизм?
Она правой рукой, поставленной ребром, сгребла со стола на ладонь крошки от бутербродов и ссыпала их в пепельницу, на ее широком, большом, по-мужски костистом лице было спокойствие.
— Я полностью согласна с прокурором, — добавила она.
— То есть, Аглая Николаевна, вы считаете преступление Хлебникова доказанным? — спросил судья своим ровным голосом.
— Считаю… К тому же он сам признался.
Она сложила руки на колени, выпрямилась, подняла голову и застыла в покойной неподвижности.
— Закон по данной статье предусматривает — до пятнадцати лет с последующим лишением прав, с конфискацией всего лично принадлежащего имущества, — сказал судья. — А при отягчающих обстоятельствах — высшую меру. Какие в данном случае санкции? Что должен получить Хлебников, по вашему мнению?
— Ну какое у этого Хлебникова имущество? — сердито вырвалось у Антона Антоновича. — Пара рубашек и выходной костюм…
— Вот в том и причина… — проговорила Аглая Николаевна.
— Что, собственно, вы имеете в виду? — сухо осведомился судья.
— Уж не знаю, какое у Хлебникова имущество… Может, и никакого. И наверно даже, что никакого. — Аглая Николаевна не изменила позы, лишь заговорила медленнее, с паузами, — за свою нелегкую жизнь она научилась владеть собой. — Но что я знаю: такие, как Хлебников, всему нашему обществу — зараза! У него же ничего за душой, ничего святого. Это вы верно сказали, товарищ Коробков! Какое у него может быть имущество?.. Вы про этих… как их зовут, все забываю, которые нормальной жизнью не живут, не моются, не стригутся. Этого хоть в тюрьме постригли. А мы с ним хороводимся. Пятнадцать лет — разве это наказание для Хлебникова?
— Итак, Аглая Николаевна, вы подаете голос за предельное по данной статье наказание? — спросил судья.
— Добренькие мы очень… — сказала она. — Такой Хлебников отсидит свои пятнадцать лет… да и не отсидит он их полностью, до срока выпустят, еще и по амнистии. И не то что человека убьет — дом подожжет.
Антон Антонович заморгал, растерявшись.
— Ну уж и дом подожжет! Это вы чересчур… Зачем ему дом поджигать?
— А зачем ему было убивать? У него же никакой жалости… Что ему на данный момент в голову взбредет, где засвербит, там и чешется. У такого и понятия нет: чем-нибудь дорожить. Своего-то нет ничего, пусто, — зачем ему чужое беречь?
— Ага, вон оно как!.. — Антона Антоновича рассердила легкость, с которой его напарница расправлялась с Хлебниковым. — Выходит, чтоб быть сознательным, надо на книжке кое-что накопить. Вы так считаете: надо сберкнижку заиметь.
По широкому лицу Аглаи Николаевны прошла медленная усмешка.
— Я не в том смысле, — сказала она. — А хотя б и так… Что зазорного — откладывать на книжку? И государству польза, вы сами знаете.
— А в каком еще смысле?.. в каком? — настаивал Антон Антонович.
«Вот чертова баба… каменная, — подумал он; ему и впрямь вспомнились эти каменные изваяния в далекой Хакасской степи, где он побывал в молодости. — Чем ее сдвинешь? — стоит столбом».