Леди Аделаида встала принять его, в своем белом шелковом платье, в сверкающих бриллиантах, в своей сознательной красоте. Много раз встречались они последнее время, но лорд Дэн, приветствуя её в этот вечер, не мог не подумать, как мало она изменилась; она была почти так же привлекательна, как в то время, когда была предметом его юной любви.
— Какая ужасная ночь! — воскликнула она, садясь, между тем как лорд Дэн сел в кресло возле нее.
— Да, и ветер дует прямо с берега, — отвечал он. — Я надеюсь, что у нас не будет на море несчастья.
— Вы пришли сюда пешком?
— Пешком? О, да! Ведь недалёко.
— Я думала о погоде.
— О! Я привык ко всякой погоде. Мое десятилетнее путешествие оказало мне большую услугу.
— А я все удивлялась, что удерживало вас за границей так долго, какая это могла быть привлекательность? Но ведь вы недолго оставались на одном месте?
— Я был везде, то есть в Европе. Исключая того, что я съездил в азиатскую Турцию.
— Я спрашиваю, какая привлекательность удерживала вас за границей, лорд Дэн?
— У меня не было никакой. Я странствовал туда и сюда, думая, что у меня не будет никогда никакой цели в жизни и никогда, наверно, никакой привлекательности.
— Опрометчивое суждение в ваши лета, когда почти вся жизнь еще перед вами, — заметила леди Аделаида, говоря с притворной, лукавой веселостью.
— Ну, да; после того я нашел, что оно неосновательно.
— В каком отношении?
— Я воротился в Англию с большим равнодушием, остаться здесь или уехать отсюда навсегда. И очень скоро после моего возвращения прежние мертвые фибры моего сердца опять ожили. Здесь, на родине, встретил я привлекательность, цель в жизни, которая, я полагаю, будет иметь влияние надо мною всегда.
Леди Аделаида подняла на него глаза, и лорд Дэн продолжал:
— Когда это сознание в первый раз явилось во мне, я старался преодолеть его всеми силами, находившимися в моей власти; но чем более я силился, тем менее оно проходило, и мне ничего более не оставалось, как поддаться ему. Оно сделалось господствующим влиянием каждого поступка в моей жизни и оставалось со мною и день и ночь. Честное слово, я думал, что любовь покончила со мной, что «птица перестала петь». Мне почти стыдно признаться в этом теперь.
Леди Аделаида слегка вздрогнула и села прямее на своем кресле; щеки ее горели, глаза смотрели на лорда Дэна с удивлением сквозь полуопущенные ресницы. Лорд Дэн придвинул ближе свое кресло и казался несколько взволнованным.
— Я думал говорить с вами уже две, три недели, но, по совести признаюсь, мне не хотелось. Если я оставался с вами наедине, какое-то неопределенное чувство, которое, может быть, вы поймете, внезапное отвращение к этому признанию вдруг удерживало меня. Но когда я пришел сюда сегодня, я дал обещание, что я сделаю это признание, если представится случай. Простите меня за это, простите меня за то, о чем я буду вас просить; пусть ваше собственное сердце заступится за меня. Аделаида — опять простите меня, если я говорю с вами с фамильярностью прежних лет, — если вы будете моим адвокатом, я не буду отвергнут.
Он говорил тихим, нежным тоном, который когда-то был нежнейшей музыкой для ее слуха; он взял ее руку с горячей мольбой.
Извините ли вы леди Аделаиду за ошибку, в которую она впала? Воспоминание о прежних днях так живо овладело ею в эту минуту, что может быть ошибка была естественна. Она думала, что он умоляет о ее любви, а не о влиянии ее на другую. Сильное волнение пробежало по ее телу, его сменила ледяная холодность.
— Разве вы забыли, кто я? — спросила она тихим, гордым тоном, но не с гневом, как будто она думала, что он действительно это забыл. — Вы забываетесь, лорд Дэн, я жена мистера Лестера, мать его детей.
Лорд Дэн выпустил ее руку, и невольный смех вырвался у него прежде чем он успел удержаться. Что-то в его тоне неприятно поразило ее слух.
— Когда вы отказали мне, чтобы выйти за Джорджа Лестера, леди Аделаида, я вполне понял, что я был отвергнут вами навсегда. Верьте мне, я принял это как неизменную судьбу. Я никогда не осмеливался думать, что я опять могу заслужить вашу любовь, какие обстоятельства и случайности ни свели бы нас опять вместе. Прошу у вас извинения тысячу раз за то, что я так дурно объяснился. Я только просил вашего влияния за меня над вашей падчерицей Марией Лестер.