не добрался я до дна,
Ибо
СУТЬ
II
ГОВОРИВШИМ
не совсем была ясна.
Люди все куда-то плыли
по работе, но судьбе.
Люди пили. Люди были
неясны самим себе
117
Оглядел я, вздрогнув, кубрик:
понимает ли рыбак,
тот, что мрачно пьет и курит,
отчего он мрачен так?
Понимает ли завсклалом,
иродовольствеиный колосс,
что он спрашивает взглядом
из-под слипшихся волос?
Понимает ли, сжимая
локоть мои, товаровед,—
что он выяснить желает?
Понимает или нет?
Кулаком старпом грохочет.
Шерсть дымится на груди.
Ну, а что сказать он хочет —
разбери его поди.
Все кричат: иредсельсовета,
из рыбкопа чей-то з а м.
Каждый требует ответа,
а на ч т о — н е знает сам.
Ах ты, матушка-Россия,
что ты делаешь со мной?
То ли все вокруг смурные?.
То ли я один смурной!
Я — из кубрика на волю,
но, суденышко креня,
вопрошающие волны
навалились на меня.
Вопрошали что-то искры
из трубы у катерка,
вопрошали ивы, избы,
птицы, звери, облака.
Я прийти в себя пытался,
и под крики птичьих стай
я по палубе метался,
как по льдине горностай.
148
А потом увидел псица.
Он, как будто на холме,
восседал надменно, немо,
словно вечность, на корме.
Тучи шли над ним, нависнув,
ветер бил в лицо, свистя,
ну, а он молчал недвижно —
тундры мудрое дитя.
Я застыл, в о о б р а ж а я —
вот кто знает все про нас.
Но вгляделся — вопрошали
щелки узенькие глаз.
«Неужели, — как в тумане
крикнул я сквозь рев и г и к, —
все себя не понимают,
и тем более — других?»
Мои щеки повлажнели.
Вихорь брызг меня ш а т а л.
«Неужели? Неужели?
Неужели?» — я шептал. <
«ЭДожет быть, я мыслю грубо?
Может быть, я слеп и глух?
Может, все ие так уж глупо —
просто сам я мал и глуп?»
Катерок то погружался,
то взлетал, седым-седой.
Грудью к тросам я прижался,
наклонился над водой.
«Ты ответь мне, колдовская,
голубая глубота,
отчего во мне т а к а я
горевая глупота?
Езжу, плаваю, летаю,
все куда-то тороплюсь,
книжки умные читаю,
а умней не становлюсь.
149
Может, поиски, метанья —
не причина тосковать?
Может, смысл существованья
в том, чтоб смысл его искать?»
Ж д а л я, ж д а л я в криках чаек,
но ревела у борта,
ничего не отвечая,
голубая глубота.
1963
ИЗБА
И вновь рыбацкая изба
меня впустила ночью поздней
и сразу стала так близка,
как та, где по полу я ползал.
Я потихоньку лег в углу,
как бы в моем углу извечном
на шатком, щелистом полу,
мне до шершавинки известном.
Р ы б а к уже храпел вовсю.
Взобрались дети на полати,
1
д е р ж а в зубеиках на весу
еще горячие оладьи..
И лишь хозяйка не легла.
Она то мыла, то скоблила.'
Ухват, метла или игла —
в руках все время что-то было,
Печору, видно, проняло —
Печора ухала взбурленно.
«Дурит...» — хозяйка про псе
с к а з а л а, будто про буренку.
В коптилку тусклую дохнув,
хозяйка вышла. Мгла обстала
150
Л за стеною — «хлюп да хлюп!» —
стирать хозяйка в кухне стала.
Кряхтели ходики в ночи —
они историю влачили.
Светились белые лучи
свеженащепленной лучины.
И, удивляясь и боясь,
из темноты неприрученно
светились восемь детских глаз,
как восемь брызг твоих, Печора.
С полатей головы склоня,
из невозможно дальней дали
четыре маленьких меня
за мною, взрослым, наблюдали.
Чуть шевеля углами губ,
л е ж а л я, спяшим притворившись,
и вдруг затихло «хлюп да хлюп!» —
и дверь чуть-чуть приотворилась.
И ощутил я в тишине
сквозь ту притворную дремоту
сыздетства памятное мне
прикосновение чего-то.
Тулуп — а это был тулуп —
облег меня лохмато, ж а р к о,
а в кухне снова — «хлюп да хлюп!»
стирать хозяйка продолжала.
Сновали руки взад-вперед
в пеленках, простынях и робах,