Я сделала странный жест рукой, совершенно не понимая, к чему он клонит, и зачем вообще затеял этот разговор?
- Маша, мой сын рассказывал тебе что-нибудь о том периоде, когда не стало его мамы? – собеседник нервным жестом провел кончиками пальцев по гладковыбритому подбородку.
Его губы сжались в твердую линию, ноздри затрепетали.
- Нет, – опуская взгляд, пробормотала я.
- Так я и думал, – Левицкий-старший тяжело вздохнул. – Однако, если ты собираешься связать с ним свою жизнь, то должна знать, – он сделал паузу, – потому что… Как бы эта история не вылезла вам боком…
Что еще за история?
- О чем вы? – поинтересовалась я, с нескрываемой тревогой.
Роман Константинович кашлянул в кулак.
- Светланы не стало, когда Паше было тринадцать. Он до сих пор не может мне этого простить…
- Но…? – я развела руками, окончательно растерявшись. – Причем здесь вы? – почти беззвучно вытолкнула вопрос.
- Он никогда не признается, однако, я чувствую, сын до сих пор винит меня в смерти Светы.
Мужчина стиснул зубы, и я поняла, он собирается поведать мне нечто очень нехорошее…
- В тот период я работал круглыми сутками, и часто уезжал в командировки. Жена и сын практически меня не видели. Спасаясь от одиночества, Светлана довольно быстро влилась в тусовку: бесконечные вечеринки, приемы, презентации… Она выглядела такой счастливой… Показывала мне журналы с ее фотографиями в колонках светских новостей…
Помолчав с минуту, он продолжил.
- Паша первым забил тревогу. Он несколько раз просил меня поговорить с матерью, во всем разобраться… Сын чувствовал что-то неладное… А я…
Еще одна предгрозовая пауза. Горька улыбка. Казалось, его глаза затопила вселенская тоска.
- Я, идиот, не послушал его. Радовался, что у Светы появились новые друзья… Так увлекся помощью другим, что проворонил любимую женщину… – судорожно вздохнув, собеседник почти беззвучно сказал. – Света начала принимать наркотики, и довольно быстро втянулась.
Вникая каждому его слову, я заправила за ухо прядь волос.
- В тот вечер, попробовав какое-то очередное дерьмо, жена полезла в бассейн… – сухая рука Левицкого-старшего внезапно нашла мою руку, крепко стискивая ладонь.
Я вздрогнула от этого неожиданного резкого прикосновения.
- Она не выплыла, – произнес мужчина, почти не размыкая губ.
Я открыла рот, и закрыла. По моему телу прошла дрожь, однако я так и не нашлась, что сказать, лишь невнятно кивнула, побуждая его продолжить.
- Паша находился у бабушки в том же коттеджном поселке. Он не смог дозвониться до матери, и ночью, никого не предупредив, пошел ее проверить. Он нашел бездыханное тело Светы, до самого утра просидев с ней в обнимку…
Я зажала рот ладошкой, пытаясь подавить рвущиеся наружу эмоции, представив подростка, пережившего такую трагедию.
Такое ведь невозможно забыть?
Хватка пальцев Левицкого-старшего на моей руке стала почти невыносимой. Кажется, мужчина не отдавал себе отчета в том, что все еще сжимает мою ладонь.
Он крепко зажмурился, поджав губы.
А я… Я ведь им никто, и не имела права на все эти откровения, в очередной раз задыхаясь от разрушительного чувства вины.
- Но это было не самое страшное, девочка, – признался собеседник, не открывая глаз. – Я в одночастье потерял не только жену, но и сына… Паша… Пашка будто сошел с ума… Он переколотил в доме все, что можно было разбить… Устроил драку на похоронах матери, кидаясь на так называемых «друзей». Мне немалых усилий стоило сделать так, чтобы это не просочилось в прессу… – Роман Константинович вздохнул.
- Последняя капля была, когда я случайно обнаружил сына с окровавленным лезвием в руке – оказалось, он уже некоторое время умышленно наносил себе увечья… Этому даже название есть… Селфхарм.
- Паша… резал себя?! – я почувствовала, как земля уходит из-под ног, если бы не сидела, наверняка, потеряла бы равновесие, тотчас рухнув.
- Да. У него на теле осталось несколько бледных шрамов, – глухо подтвердил он. – Я тогда очень испугался, Маш… Не обращая внимание на его мольбы, запер Пашку в клинике. Он не хотел туда ложиться… но я настоял…
Картинка поблекла, растворяясь в моих слезах.
Я представила своего вечно улыбчивого жизнерадостного босса затравленным подростком с окровавленным лезвием, пытающегося болью телесной перекрыть душевную боль после потери матери.