Он подозрительно взглянул на меня.
— Ты сегодня такая тихая, в чем дело?
Я протянула к нему руки, надеясь, что он поднимет меня, но он покачал головой.
— Мне все еще нужно следить за здоровьем.
— Из-за твоего сердца? — уточнила я.
Он кивнул и постучал кулаком по груди.
— Двух сердечных приступов более, чем достаточно.
Я не совсем понимала, что это значит, но если из-за сердечного приступа мне удалось провести день в Центральном парке с отцом, наслаждаясь горячим яблочным сидром и запеченными каштанами из пакетиков, то это не могло быть чем-то плохим. В остальном он так много работал, что я виделась с ним только по воскресеньям.
Он помог мне снять пальто и повесил его на шкаф рядом с дверью. Я прислушалась, нет ли поблизости мамы, но в комнате было тихо. Альбус взволнованно подбежал к нам, стуча когтями по полу.
— Папа, можно тебя спросить?
— Конечно.
— Почему ты не помогаешь мне, когда мама делает со мной все эти ужасные вещи?
— Что ты имеешь в виду? —Он нахмурился.
— Когда она расчесывает мне волосы... — Я замерла, прикрыв рот рукой, когда заметила маму на лестничной клетке. Она оглядела меня с головы до ног.
— Этот ребенок очень брезгливый. Она всегда капризничает, когда я берусь за расческу, — сказала она ледяным тоном, который напоминал сугробы за нашей дверью. От ее взгляда у меня по спине побежали мурашки — она всегда так смотрела на меня перед тем, как причинить мне боль.
Мама подошла ближе, и я прижалась к папе, крепко взяв его за руку, надеясь на его защиту.
Папа рядом.
Она не сможет мне навредить.
— Митч, отдохни немного. Сэмюэль приготовит тебе чай, — она мило улыбнулась и взяла меня за руку. — Мы с Фаррен послушаем "Лунную сонату", а потом немного поиграем.
Отец кивнул в ответ. Мама потянула меня вверх по лестнице, и я в отчаянии взглянула на папу, который снимал обувь, не замечая, как меняется ее настроение. — Мама, не надо, — прошептала я.
Я знала, что если закричу, она разозлится еще сильнее. Внезапно мне стало настолько дурно, что меня чуть не стошнило.
Нет, пожалуйста, не надо.
Она не может... Папа же дома.
Когда дверь комнаты за мной закрылась, я посмотрела на маму и покачала головой. На глаза наворачивались слезы, но она дала мне пощечину, и моя голова откинулась в сторону, а по щеке разлилось обжигающе жжение.
— Слезы — удел неудачников, которые пытаются вызвать жалость. Докажи мне хоть раз, что ты не являешься неудачницей и немедленно прекрати, или ты хочешь разозлить свою маму?
Я прикусила дрожащую нижнюю губу, стараясь сдержать рыдания.
Скоро все закончится.
Возможно, сегодня будет не так уж и больно.
Она толкнула меня на кровать, села рядом и сжала мою руку так сильно, что ее ногти впились кожу.
— Мама, мне больно, — заскулила я.
Но вместо того чтобы отпустить, ее хватка стала крепче. — Ты хочешь убить папу?
Мои глаза превратились в блюдца, я яростно замотала головой.
— Нет, я же люблю его.
— В таком случае, ты должна молчать. Если скажешь ему, что я наказываю тебя за твои ошибки, у него случится сердечный приступ, и он умрет. Тогда ты не только разрушишь нашу семью, сделав нас нищими, но и станешь убийцей, Фаррен. За это ты попадешь в ад.
Мое сердце стучало так сильно, что это причиняло мне боль. Я не хотела, чтобы с папой что-то случилось, и не хотела оказаться в аду.
Мама встала и бросила на меня зловещий взгляд, от которого я еще глубже забралась под одеяло, словно оно могло защитить меня от надвигающейся угрозы.
Я никогда не была уверена, чего она хочет: ударить меня, заставить принять горячий душ или снова запихнуть в глотку эти странные горькие таблетки, зажимая мне нос, пока я их не проглочу. Таблетки вызывали дискомфорт, но, по крайней мере, они помогали облегчить боль.
У мамы было много идей.
Она ушла в ванную, и, находясь в отчаянии, я взглянула на дверь, но не решилась сбежать — это только сильнее разожгло бы ее гнев. Поэтому я натянула одеяло до подбородка и уставилась в сторону ванной.
Пожалуйста, только не душ. Только не душ.
Уж лучше таблетки.
Мама вернулась, одарив меня мрачной улыбкой, ее руки были спрятаны за спину.
— Если он тебя услышит, то начнет волноваться. Поэтому веди себя тихо, тебе ясно?
Я кивнула, но у меня было плохое предчувствие, и я заставила себя проглотить желчь, чтобы не выплеснуть ее на кровать.
Она медленно приближалась, словно лев, подкрадывающийся к своей добыче. Затем она вошла в мою студию, где я слушала Бетховена, Моцарта и других композиторов, и включила "Лунную сонату".
Я ненавидела эту мелодию.
Ненавидела все эти песни, которые ей так нравились.
Когда музыка стала настолько громкой, что в комнате задрожали стены, она вернулась ко мне. Вынув руки из-за спины, она подняла в воздух серебристый предмет.
Когда я поняла, что это такое, я попыталась отодвинуться как можно дальше.
— Нет!
Я кричала, но музыка гремела так сильно, что мои слова затерялись в звуках фортепиано.
Мама схватила меня за лодыжку и притянула к себе, затем схватила за левую руку и провела острым лезвием по плечу.
Теперь она решила меня убить.
— Ай, не надо!
Боль была гораздо сильнее, чем от горячей воды. Это было худшее, что она делала со мной до сих пор.
Я чувствовала теплое жжение, когда она снова и снова проводила лезвием по моей коже, разрывая плоть и оставляя на мне вечный след.
Я попыталась ударить ее свободной рукой, но она села на меня, зажала мои руки ногами и продолжила резать. По руке струилась горячая кровь, а боль становилась невыносимой. Моя кожа горела, словно ее ободрали до костей и посыпали солью. Я закричала и попыталась вырвать руку, но она лишь крепче схватила меня и снова нанесла порез. Глубокие, ровные линии... Это продолжалось до тех пор, пока у меня не потемнело в глазах.
Когда она наконец закончила, я лежала в постели, заливаясь слезами, вся в поту и задыхаясь. На подушке остались красные пятна.
Она наклонилась ко мне и сказала: — Если ты еще раз попытаешься обратиться к отцу или кому-то другому за помощью, мама сделает то же самое с Альбусом. И если кто-то это увидит, в следующий раз я не буду такой осторожной. — Она схватила меня за подбородок, заставив взглянуть на себя. — Это твоя вина, а не моя. Тебе нужно научиться держать язык за зубами. — Она отпустила меня. — Теперь иди, вымой руку и перевяжи раны, а потом надень что-нибудь с длинными рукавами. После этого она вышла из комнаты.
Плача и истекая кровью, я потащилась в ванную. Опустившись на пол, я взглянула на свою руку и почувствовала сожаление, что она не завершила начатое. На коже были глубокие красные порезы, и она горела от боли, которая казалась невыносимой. Кровь капала на белый кафель, стекая по швам и рисуя узоры. Я успела наклониться над унитазом в последний момент, когда меня вырвало.
Мне хотелось, чтобы все это наконец-то закончилось.
Настоящее время
Я потерла шрамы, прогнала воспоминания, и, расправив плечи, постучалась дверь.
Не показывай ей свою слабость.
— Входи, — позвал мистер Мур.
Когда я вошла в кабинет, он встретил меня фирменным укоризненным взглядом. Я села на стул рядом с мамой и положила руки под колени, чтобы она не заметила дрожь. Мама, опустив глаза, неодобрительно покачала головой.
— Ты нас разочаровала. Не знаю, что с тобой делать.
— Синтия, — вмешался мистер Мур. — Он встал и положил руку ей на плечо. — Если мы будем придерживаться плана, у нее все еще может быть шанс. Они говорили обо мне так, будто я смертельно больна или меня и вовсе здесь нет.