— Никаких исключений.
— Но мне действительно нужна эта работа, — я выбрасываю в окно свою гордость и умоляю.
— Тогда вам следовало подумать об этом, прежде чем опаздывать.
Я смотрю на администратора и ее жестокое сердце, слезы наворачиваются на глаза. Она возвращается к небрежному печатанию на клавиатуре, будто я не стою тут, молча крича ей, что мои счета накапливаются, а удача в последнее время не на моей стороне.
Я стою еще несколько секунд, словно девушка может передумать, и когда понимаю, что это не произойдет, направляюсь к двери. Побежденная, потому что в последнее время такова моя жизнь, и разозленная, потому что я просто пыталась сделать доброе дело, помогая с собакой. Я снимаю туфли. Стоя в коридоре на шестом этаже, я прижимаю пальцы к глазам, чтобы сдержать слезы разочарования.
Тут я вспоминаю о пачке счетов на моем столе. О моем банковском счете и о стремительно уменьшающейся на нем сумме, которую я заработала на моей последней работе модели, сумме, которая должна была увеличится на следующей… но следующей не было. Моему агенту, пообещавшему, что съемка для каталога Victoria’s Secret проложит мне путь к звездам, но все, что сделал — оставил меня в самой заднице.
Мне действительно была нужна эта работа.
Я борюсь с очередной порцией слез. С чувством беспомощности. С осознанием того, что мне, возможно, придется отказаться от своей мечты.
ГЛАВА 3
Харлоу
— Вот ты где!
Поговорим о том, как меня оторвали от вечеринки жалости к себе, и никто иной, как высокомерный австралиец, который и был ее причиной.
— Ты, — выдавливаю я из себя и, размахивая туфлями, указываю на него пальцем.
— Я? — спрашивает он, шагая по коридору в мою сторону, его зеленые глаза пылают гневом. — Что ты за выгульщица собак такая? Смадж только что обоссал весь мой кабинет. Ты вообще выходила с ним? Или была так занята, выкладывая свои фото в Снэпчат, что забыла об одной вещи, которую должна была сделать? Уже неважно. Ты уволена.
— Уволена? — кричу я, не заботясь о том, что нас могут слышать. — Уволена? Какого это — получить приз «Высокомерного мудака года»?
— Высокомерного? Какого хрена я высокомерный, если это ты облажалась?
— Я не облажалась! Я не выгульщик твоего пса. Я вообще не работаю на тебя. Настоящий выгульщик твоей собаки, вероятно, уволился, что сделала бы я на его месте, если бы мне пришлось работать на такого придурка, как ты. Это нормально, что ты считаешь, будто каждая женщина должна прислуживать тебе? — Я подхожу к мужчине и почти рычу. — Срочные новости, Зейн, людям не нравятся парни вроде тебя.
Его смешок подтверждает мои слова.
— Ага, еще как нравятся. — Я ненавижу, что его дерзкая улыбка так же очаровательна, как и голос.
— Нет, не нравятся. Неудивительно, ты не умеешь любить.
— Кто сказал, что я не умею любить? — спрашивает он, и я понимаю, что только что призналась, что подслушивала его разговор.
— Ох. — Я вскидываю руки в притворном ужасе. — Боже упаси, надеюсь, твое огромное эго не пострадало.
— Ты просто завидуешь.
Я фыркаю.
— Сомневаюсь.
— Кроме того, любовь — глупая эмоция, сфабрикованная для определения отношений.
— Только в том случае, когда встречаешься с таким придурком, как ты.
Зейн наклоняет голову и скрещивает руки на груди.
— Неужели? — спрашивает он, и на его лице появляется кривая усмешка.
— Да. — Я киваю для большей убедительности, невероятно раздраженная тем, что его веселит моя злость.
— Пожалуйста, не останавливайся. Я с удовольствием послушаю твои рассуждения.
Я знаю, что мне следует уйти, потому что он буквально разговаривает свысока, так как без каблуков я на почти добрых десять сантиметров ниже его. Мне следует развернуться к нему спиной и босиком пройти до лифта, потому что, черт возьми, этому мужчине плевать, что я думаю. Совсем.
Но я не могу найти в себе силы для этого.
Есть в этом австралийце что-то такое — самодовольное выражение лица, то, как он разговаривает по телефону, какой он чертовски великолепный (даже если я понимаю, что он мне не нравится), — что заставляет меня остаться на месте и закончить свою мысль.
— Мои рассуждения? Как насчет того, что ты считаешь, себя намного лучше, чем есть на самом деле? — Я фыркаю и опускаю руки на бедра, отчего моя сумочка соскальзывает с плеча. Так что теперь, конечно, вместо того чтобы выглядеть круто, я выгляжу как идиотка.
— Сказала босая женщина, пихающая мне в лицо свои туфли.
— Каблук сломался из-за твоей собаки, — цежу я сквозь зубы. — Или, скорее, потому что ты был слишком неосмотрителен, чтобы остановиться и отнестись ко мне, как к человеку.
— Твой сломанный каблук — моя вина? — со смешком произносит Зейн. — Я как-то упустил, как твой выбор обуви и мое видение любви идут рука об руку?
— Ага. — Я фыркаю от отвращения. — Потому что все это сводится к тому, что ты слишком высокого мнения о себе.
— Забавно, моя бывшая говорила то же самое.
— Отсюда и причина, почему она бывшая.
— Да ну? — спрашивает он насмешливо.
— Ага. — Я делаю шаг вперед. — Это не австралийская глубинка. Ты не борешься с крокодилами, Данди. Поэтому…
— Не борюсь?
— Нет. Не борешься. Так что прекрати вести себя так, словно у тебя нет воспитания и хороших манер. Женщины заслуживают хорошего обращения. Они заслуживают уважения. Они заслуживают…
Его смех обрывает меня. Мимо нас в коридоре проходит женщина. Их взгляды встречаются, и Зейн одаривает ее улыбкой, которая красноречиво намекает на то, что он хочет с ней сделать. Я ненавижу то, что она едва не врезается в стену, потому что флиртует с ним.
— Серьезно? Ты доказываешь мою точку зрения! — говорю я.
— Да. Твою точку зрения. А в чем была ее суть? Просто моя точка зрения была сосредоточена на кое-чем другом. — Зейн качает головой, одаривая в последний раз женщину улыбкой.
Я стискиваю зубы и свирепо смотрю на него.