— Я знал, что ты прекрасно справишься сама.
— То, что я прекрасно справлюсь сама, не дает тебе права просто сваливать.
— У меня не было выбора. Мне нужно было увести Костаса прежде, чем он устроит сцену.
— Устроил бы сцену, разозлил тебя, или тебе просто нужно было провести ночь с парнями, чтобы снова почувствовать себя мужчиной, потому что ты застрял в автобусе со мной?
Я прячу руки в карманы и осматриваюсь, чтобы посмотреть, кто находится в пределах слышимости.
— Он бы начал ухаживать за тобой.
— Так ты теперь контролируешь меня? — Она поджимает губы и прищуривает глаза, прежде чем снова посмотреть на меня. — Похоже, ситуация быстро изменилась. От «Я не хочу иметь ничего общего с тобой» до того, что ты говоришь мне, с кем я могу или не могу общаться? Поговорим о лицемерии.
— Ты ведешь себя неразумно, Харлоу… — Мой вздох наполняет помещение, потому что в ту минуту, как слова покидают мой рот, я знаю, что это было ошибкой. Почти исходящий из ее ушей пар вкупе со стиснутой челюстью подтверждают это.
— Да неужели?
Любой человек, который слышал этот тон раньше, понимает, что он в полной заднице.
— Послушай, ты имеешь право злиться…
— Ты чертовски прав, имею. Ты сказал, что должен разобраться с Костасом, встал и ушел. — Она поднимается со своего места и со злостью вскидывает руки. — Встал и ушел бог-знает-куда.
Слезы? Это слезы в ее глазах?
Черт.
Я вздыхаю только потому, что понятия не имею, почему она так расстроена.
— Ты не знаешь Костаса так, как я. Мы знакомы в течение долгих лет, и он был настроен устроить неприятности. Я просто пытался защитить тебя.
— Защитить меня или себя? — Она отводит глаза, а потом, снова встретившись со мной взглядом, стискивает зубы. — Зачем ему это делать? Я просто пытаюсь понять, почему бы ему не желать тебе успеха, раз вы такие хорошие друзья?
— Он очень сложный человек.
— Когда ты так говоришь, становится намного проще, потому что в этом случае тебе ничего не нужно объяснять, верно? Может быть, потому что, не дай бог, он нашел меня привлекательной, и ты пытался заявить на меня права, которых у тебя нет? Или потому что здесь происходит что-то еще, что…
— Послушай, мне жаль. — Самые важные слова, которые я должен сказать, прежде чем продолжу, потому что, во-первых, Харлоу заслуживает их услышать, и, во-вторых, будь я проклят, если это не даст мне еще парочку секунд, чтобы полюбоваться тем, насколько она сексуальна в своем гневе.
— И мне жаль, что я ждала твоего возвращения. Мне жаль, что твои дела с Костасом были важнее того, чем мы занимаемся здесь. Мне жаль, что я должна была стоять весь вечер и говорить все милые вещи о тебе, хотя внутри тихо проклинала тебя за то, что должна прикрывать. О, Харлоу, я так рада, что ты нашла любовь на сайте. Мисс Никс, можем ли перекинуться словечком с Зейном… ох, подожди? А где он? Бла. Бла. Бла.
— Ты бы не хотела, чтобы Костас был здесь.
— Да плевать мне, был бы он здесь или нет, — но ты должен был быть здесь. Ты же знаешь, что я могу справится с эгоистичными и эгоцентричными мужчинами, которые думают, что они дар божий для женщин. — Она натянуто улыбается. — В частности… с тобой.
Я пытаюсь сдержаться, но проигрываю эту битву и улыбаюсь.
— Не смей улыбаться мне. — Она тычет пальцем мне в грудь. — Это не смешно. Ничего из этого не смешно. Это я, моя работа и моя… — Теперь к моей груди прижата ее ладонь, но она отталкивает меня. — Да к черту все это. Пошел ты к черту. Я иду спать.
Она проходит мимо меня, стуча каблуками по полу, и ее бедра раскачиваются так сильно, что я издаю стон.
ГЛАВА 29
Харлоу
Каждый шаг — стук каблуков — лишь усиливает мою злость.
Только я начинаю верить, что Зейн — хороший парень, как он оставляет меня одну во время нашей совместной работы, чтобы закатить мальчишник. Он возвращается и ведет себя так, словно ничего не произошло, если не считать следа темно-розовой помады на его воротнике, о котором, я уверена, даже не подозревает. И это не должно меня злить?
Или ранить?
Вот почему мне нужно пространство. Дистанция. Что угодно, только бы понять, почему я больше расстроена, чем зла. Обида от оставленного следа помады сильнее, чем злость от того, что меня бросили на произвол судьбы.
Он не имеет значения, — это был просто секс — так что мне не должно быть больно.
Но слезы все еще жгут глаза, а отказ напоминает о себе.
Черт. Иногда я ненавижу быть женщиной. Ненавижу, что, как бы часто не говорила себе, что это не имеет значения, мне не все равно.
— Харлоу.
Я закрываю глаза, когда слышу Зейна.
— Пожалуйста, оставь меня в покое. — Ненавижу себя за то, что голос предает меня.
— Можешь остановиться хотя бы на секунду?
— Нет.
Мои ноги болят. Голова болит. Я начинаю терять самообладание.
— Мне жаль, что меня не было рядом. Я принял решение, которое казалось мне правильным в тот момент.
— Как скажешь. — Я не останавливаюсь.
— «Как скажешь»? — Недоверчивый смешок действует мне на нервы. — Кто-нибудь говорил тебе, что ты чересчур вспыльчивая?
Я оборачиваюсь, по моим венам разливается огонь, в голосе звучит ярость.
— Нет, это не так, — выпаливаю я, пристально смотря на него. Лунный свет только сильнее подчеркивает отпечаток помады на ослепительно белой рубашке. Зейн пристально смотрит на меня. — Вспыльчивый — это тот мужчина, который провел большую часть последних двух дней, пытаясь заставить меня признать, что я хочу заняться с ним сексом. Дразнил. Заводил меня снова и снова. Раздражал и возбуждал. И когда я не сдалась, не прыгнула к нему в постель по первому зову, потому что, прости господи, он должен понять, что я не из одна его кукол, с которыми он привык играть… он уходит и находит ту, кто согласен.
Выражения замешательства, гнева и непонимания сменяют друг друга на его лице.
— О чем ты, черт возьми, говоришь, Харлоу?
— Честно говоря, цвет этой помады не совсем тебе подходит. — Я приподнимаю брови, затем разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к автобусу.