Слишком много драмы. Слишком много чувств. Слишком много притворства.
И мама удивляется, почему я так пуглива, когда дело касается отношений.
— Дорогая? — Ее голос вырывает меня из моих мыслей и возвращает к сложившейся ситуации: Зейн, мои туфли, записка. — Ну давай же, может, он и есть тот самый принц, которого ты так долго ждала.
— Мне уже достаточно разбивали сердце мужчины, которых ты называла принцами. — Я вздыхаю. — Нет уж, спасибо.
— Ты должна поцеловать множество лягушек, прежде чем…
— Тебе нужна помощь, мам.
— По крайней мере, я честна в отличие от некоторых, — она указывает на меня, — которые продолжают притворятся, что этот жест был ни капельки не романтичным.
Я фыркаю.
— По некоторым причинам я не думаю, что Зейн Филлипс и слово «романтика» могут стоять в одном предложении.
— Ты даже не знаешь его.
— Я достаточно долго слушала его разговоры, чтобы понять, что он за человек, мам.
— А я говорю тебе, что он пытался загладить свою вину.
— Почему ты такая настойчивая? — Я вскидываю руки, на что мама лишь качает головой.
— Потому что… — Мама пожимает плечами, и ее взгляд приобретает такое мечтательное выражение, словно она уже написала свою «и жили они долго и счастливо» историю для нас с Зейном, хотя нет никакой истории.
Это было мило, когда мне было восемь. После я верила, что моя школьная любовь была единственной — ровно до того момента, пока мое сердце не было разбито, когда я увидела его целующимся с Шелли Додсон за трибунами после футбольной тренировки. И теперь, когда мне уже за двадцать и за плечами множество неудачных отношений, мечтательный мамин взгляд и сказки только сильнее убеждают меня сопротивляться ей. Потому что если она думает, что Зейн тот самый, то ее личный послужной список как раз-таки доказывает обратное.
Кроме того, поедание мороженного галлонами и модельная карьера точно не идут рука об руку.
— Оставь это, мам.
— Но что, если это попытка судьбы свести вас двоих? Возможно, он очень хороший человек. И может он обаятелен, когда не играет в альфа-засранца, и, давай будем честны, мы обе знаем, что он привлекателен и сексуален, и заставляет твою кровь кипеть.
Я встаю с дивана и начинаю расхаживать по своей маленькой гостиной, желая, чтобы мама ушла домой и оставила меня в покое.
— Мама, мне нравится, что мы живем по соседству. Мне нравится, что мы близки и делимся с друг другом практически всем, но это не значит, что я хочу, чтобы ты участвовала в моей жизни двадцать четыре на семь. Я уже большая девочка, которая сама может принимать решения. Ты можешь уважать это?
Если бы я не открыла коробку с туфлями перед мамой, она бы ни о чем не узнала.
Я поворачиваюсь к маме, и на ее лице появляется раздражение — брови плотно сдвинуты, губы вытянуты в прямую линию — будто я только что обидела ее. Она кивает и кривит губы, но не встает с дивана и не делает того, о чем я просила.
Все, что я могу сделать, — это вздохнуть и ожидать, что она скажет. Я знаю, что это единственный способ закончить наш разговор.
— Конечно, я уважаю тебя. Я просто не могу понять: ты злишься на Филлипса за то, что он купил тебе хороший подарок, или за то, что он загодя решил, что ты придешь на вечеринку.
Я сдерживаю саркастический ответ и решаю сказать правду. Кроме того, мама все равно поймет, если совру.
— Как насчет всего вышеперечисленного? Вот скажи, какой мужчина купит женщине туфли, которые раз в двадцать дороже тех, что она сломала, если не ждет чего-то взамен?
— Но ведь он нравится тебе, не так ли?
— Мама, — предупреждаю я.
— Когда ты настаиваешь на своем, это значит, что ты борешься с этим… и, детка, ты упрямишься просто из принципа.
— Мам. — Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула, чувствуя себя защищающийся и одновременно смущенной этими мыслями о Зейне. — Я просто… Я просто не знаю.
— Иногда люди, которые раздражают тебя, в конечном итоге разжигают огонь в твоем сердце.
— Мам…
— Это правда, дорогая.
Я смеюсь. Что еще я могу сделать, зная, что она уже навыдумывала себе наше первое свидание, первый поцелуй… первое все?
— Может, это и так, но с моим нынешним везением я бы пришла в своих новых туфлях, зацепилась бы за что-нибудь каблуком и каким-то образом снесла бы весь стол или нечто подобное.
— Или, может, ты бы упала в руки своего принца, и он бы поймал тебя, Золушка.
Ну вот и она. Сказка.
— Я люблю тебя, но принцев не существует, и мне не нужен мужчина, чтобы поймать меня. Я прекрасно справлюсь со всем сама.
— Дорогая, — цыкает мама. — Только потому, что твой отец не был лучшим из мужчин, не значит, что все мужчины такие.
Я отбрасываю прочь мысли о человеке, который бросил нас, когда я была маленькой. Человеке, который показал мне, что любовь мимолетна и портит самооценку, она условна.
— Мне кажется, что так оно и есть.
— Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты не позволяла всему, что связано с твоим отцом, влиять на твои взгляды на любовь. Ты должна двигаться дальше. Ты должна верить, что правильный человек где-то там, — он ждет тебя.
— И ты думаешь, что этот человек — Зейн. — Я вопросительно приподнимаю брови.
— Он мог бы им быть. Ты никогда не знаешь наверняка. Что же в нем такого особенного…
— Давай посмотрим. Он самовлюбленный. Он думает, что мир крутится вокруг него. Он думает, что стоит ему щелкнуть пальцами, и я прыгну. Может быть, он и не совсем такой, как папа, но мам, он чертовски похож на человека, от которого мне стоит держаться подальше. Придурки бывают всех форм и размеров.
— Как и любовь.
— Ты говорила мне те же слова, после того как Джейми объяснил мне спустя пять месяцев отношений, что женщины словно молоко — у них есть срок годности. И затем снова, когда я застала Финна с постели с другой женщиной. Или как насчет…
— Я говорила, что, когда ты найдешь того, кто тебе нужен, любовь примет ту форму, какая ей нужна, чтобы отношения работали. Не передергивай мои слова, дочка, потому что это выглядит так, словно ты все больше упрямишься.
Я поворачиваюсь и смотрю в окно на улицу, мой вздох разноситься по всей комнате.