— Кто такой Джордж? Твой бывший парень? Один из тех, кто не умеет дурачиться?
— Нет, — я посмотрела на Мартина, покачав головой на его выходку. — Джордж персональный ассистент моей мамы, он мне как старший брат.
— Хмм... — глаза Мартина сузились, рассматривая меня, потом он спросил, — твоему отцу понравилось? То, что ты сделала?
Я кивнула, улыбаясь воспоминаниям.
— Да. Понравилось. Он аж расплакался. Чуть-чуть. Последний раз, когда я была у него на работе, я видела, что он повесил не меньше шести фотографий у себя в офисе, — я беззаботно рассмеялась, качая головой. — Он дурень.
Мы долго молчали, просто смотрели.
Я прочистила горло и отвела взгляд, находя этот милый, уютный, странный момент более сбивающим с толку, чем те горячие дискуссии, которые были до этого. Это чувствовалось так, будто могло привести к чему-то нормальному и стабильному. Мы были просто Мартин и Кэйтлин, которые разговаривали, разделяя совместные моменты, как нормальные люди. Не так, как бы сделал миллионер плэйбой.
— Итак, а что насчет твоего отца? — спросила я, потому что мне было любопытно. Я знала много об отце Мартина, потому что он был гением, тошнотворно богатым, и, казалось, всегда мелькал в новостях с новой моделью или актрисой.
— Мой отец... — улыбка покинула его глаза, а та, что осталась на его губах была фальшивой.
— Да. Мужчина, который воспитывал тебя.
Он рассмеялся невеселым смехом и закрыл глаза.
— Он не воспитывал меня.
Я изучала его черты — его полные, сладкие губы, сильную челюсть, высокие скулы и длинные ресницы — его идеальные черты. Такой идеальный. Я подумала, какого это быть таким идеальным или, по крайней мере, казаться таковым для остального мира. Мне казалось, что идеальный — слово и все, что под этим подразумевается — чувствуется словно клетка, ограниченная полом и потолком.
— Расскажи мне о нем, — сказала я, зная, что давлю на него.
Мартин открыл глаза и горечь, которой не было в последнее время, пока мы были вместе, появилась снова. Утомленный придурок Мартин.
— Он не пришел на мой выпускной вообще.
Я заморгала.
— О…
— Нет. Он сказал позже, что это, потому что я не выступал с речью, но я думаю это, потому что он просто забыл. Этого нет в его приоритетах.
— О… — повторила я, потому что не была уверена, что еще сказать. Его глаза были словно закрыты, защищаясь, насмехаясь — они будто говорили, как я посмела жалеть его. Я бы не стала. Или вернее, я не показывала этого.
— Он умнейший человек в мире, ты знаешь это? Он прошел все испытания, не важно, блять, что это означает и в целом он самый умный.
Я положила руки на его бедро и сжала.
— Есть что-то большее, чем быть просто умным, Мартин.
— Это так, — признал он, его глаза сфокусировалиcь на чем-то за моим плечом, пока он обдумывал мои слова.
Осмелев, я добавила:
— Я не думаю, что все эти тесты проверяют родительский ум, или приоритетный ум или цените-своего-невероятного-сына ум, потому что если бы они проверяли, он бы не сдал их.
Его блестящий взгляд сосредоточился на мне и я была очень удивлена тем, что горечь пропала из него, оставив только печаль и укравшую дыхание уязвимость.
— Ты хороший человек, Кэйтлин, — он нахмурился, глядя на меня, словно я головоломка или единорог, типа "хороший человек" бывает только в сказках.
Я открыла рот, потом снова закрыла, потом открыла снова:
— Спасибо. Ты тоже, Мартин.
Он ответил кривой ухмылкой и его глаза переместились к моей шее, где остались фиолетовые следы после нашей прогулки в бухту.
Нормальный и комфортный разговор привел нас, как всегда, к сексуальному напряжению. От его полуприкрытых веками глаз стало жарко, а интенсивность этого взгляда разожгла огонь в моих трусиках. Он всегда создавал пожар в моих трусиках. Образно говоря, горелка Бунзена всегда горела.
— Ты никогда мне не врала раньше, — сказал он, его голос был страстным и поддразнивающим.
— Я еще не врала тебе.
— Паркер, — он посмотрел на меня знающим взглядом.
— Что?
— Я не такой хороший. Ты знаешь это, помнишь? Ты называла меня хулиганом, придурком.
— Ну, ты был добр со мной, насколько я знаю.
— Я бы хотел сделать больше хороших вещей, лучших, если ты позволишь мне...
Я горела. Мои щеки пылали. Мне нужно было оценить и контролировать свое дыхание. Болезненность между ног была наилучшим напоминанием о хороших вещах, которые он делал, но были еще и отметины на шее.