Сосредоточенный, строгий взгляд, порхает по строкам на дисплее. Стильно уложенные волосы немного растрепались, и на щетинистых щеках выступил румянец.
Длинные пальцы виртуозно порхают по клавиатуре. На нём тонкий джемпер, с закатанными рукавами, открывают широкие кисти с орнаментом татуировок, и треугольным вырезом в котором видны тёмные волоски на груди. Ткань натягивается на широких плечах, и бицепсах, когда он двигает руками.
Он очаровывает меня, в какой… в тысячный раз. Я не могу оторваться от созерцания. Мне всегда интересно наблюдать за его лицом, за бликами света, что ловят его карие глаза. Как порхают крылья нос. Губы, такие сочные и недопустимо соблазнительные для мужчины, так и хочется их постоянно целовать. В волосах затерялся луч солнца, высвечивая тёмную копну, цвета горького шоколада, до золотистых отсветов.
В моей голове уже накидан эскиз, на светлом полотне холста. Мне так и не терпеться приступить к работе, жаль, что он шевелиться и очарование тает, потому что он идёт ко мне, и надо выплыть из своих мыслей.
Мой нескончаемый источник вдохновения. Мой падший ангел.
Руслан садиться передо мной на корточки и поднимает длинный подол платья, кладёт к себе на колено, мою ушибленную ногу. Снимает туфлю, ощупывает лодыжку, крутит. Мне не больно, о чём я ему и говорю, когда он спрашивает. А вот волнительно, это, пожалуй. Прикосновение его горячих, шершавых пальцев. Контраст тёмной кожи его рук, и моей светлой.
Стая мурашек, несётся вверх по коже, и горячие импульсы копятся внизу живота. Я так соскучилась.
— Может всё-таки, в травму, — рассуждает он, разглядывая немного припухшую ногу, а у меня мысли набекрень, ничего не соображаю рядом с ним.
— Не надо, — выговариваю с хрипом, не справившись с голосом.
Он заинтересованный мои тоном, поднимает глаза, и самодовольно улыбнувшись, гладит уже голень.
— Симулянтка значит, — говорит он, и тянет пальцы лёгким прикосновением к моему колену.
— Нет, — выдыхаю я, следя за этими бесстыжими пальцами, потом опять гляжу в его лицо, — просто ты же торопился.
Поджимаю губы, чтобы не застонать, когда его пальцы продолжают путь по внутренней стороне бедра. Слегка надавив на кожу, Руслан вынуждает развести мои ноги шире, чтобы его ладонь, протиснулась между ними.
— Я и сейчас тороплюсь, — говорит он, и, склонив голову набок, явно наслаждается производимым эффектом, — но не могу же бросить тебя в беде.
Его большой палец, мимолётно и легко касается моей горячей развилки, и мне стоит больших усилий не застонать, и не подать бёдра, ему навстречу.
— Я и не в беде, — выдыхаю, давно потеряв нить разговора, сосредоточившись на лёгких, но таких горячих поглаживаниях. Отвечаю на автомате, не особо осмысляя.
— Значит это всё же уловка, — произносит Руслан, и его большой палец сильно нажимает мне на клитор, а остальные пальцы, ложатся и давят на влажный вход, словно он их все, вместе с перешейком трусиков решил втолкнуть в меня.
Я не удерживаюсь от судорожного вскрика, и цепляюсь пальцами за обивку, чтобы затормозить себя хотя бы в ответном движении бёдрами.
А он, выпрямившись, нависает надо мной, и продолжает массирующими и сильными движениями истязать моё лоно.
Смотрит так пристально, и в глазах его я вижу усмешку. Как бы я не старалась себя сдерживать, он видит меня насквозь. Слышит моё сбитое дыхание, ощущает жаркий аромат тела. Все признаки того, что я хочу его.
— Хочешь, кончит, царица? — подтверждает мои догадки своим вопросом.
И мне гордо не отвернуться, и не отказаться, никак не уйти от этого, потому что я очень хочу. Именно так, с его пальцами во мне и с этим пристальным взглядом тёмных глаз на мне.
Я облизываю пересохшие губы, и выталкиваю из себя, вместе со стоном:
— Да!
И как только я это признаю, и расслабляюсь, направляю свои бёдра навстречу его пальцам, он замедляется, а потом и вовсе останавливается, и я, чувствуя, как он протягивает влажную полосу, по внутренней стороне моего бедра. Не до конца понимаю, почему он остановился. Мне кажется, что это продолжение игры. И я с надеждой жду, что он вернётся к начатому, к тому огню, что разжёг умелыми ласками.
Но Руслан, обхватив мою коленку, тянет ногу, к противоположной и соединяет их. Смотрит подозрительно спокойно, и меня это тревожит.
— Только этого не будет, царица, — говорит, обрамляя моё лицо, горячим дыханием, потому что склоняется к самым моим губам, и я ещё не до конца, поняв смысл его слов, тянусь к нему за поцелуем, а он кладёт мне на губы те самые пальцы, что только что, разжигали во мне огонь, и я чувствую аромат собственного возбуждения.
— Ты плохо себя ведёшь, и наказана! — заканчивает он, и отстраняется.
— Что? — я реально выпадаю в осадок.
— Мне пора, — вместо ответа говорит Руслан, смотрит на наручные часы, и видимо не собирается обращать внимание, на бугор на своей ширинке.
— Ты издеваешься? — я настолько потрясена его поведением, что меня не хватает даже на возмущение.
— Ну что ты, царица, всего лишь хочу преподать тебе урок, — снисходительно улыбается, — до вечера.
Руслан уходит, а я так и сижу, придавленная и растерянностью, и начинающей подниматься из глубин сознания злостью.
Видимо, гордость проснулась наконец-то!
Да как он смеет со мной так обращаться?
Я неосмотрительно поднимаюсь на ноги, и тут же сажусь. Лодыжка всё же болит. Я надеюсь там ничего серьёзного.
Через пару минут после ухода Руслана, стучат в дверь, и заходит Лев Борисович.
— Виктория Сергеевна, Руслан Заурович, поручил мне вызвать вашего водителя, что я уже сделал, и предупредить вас, что вы поедите в травм пункт, — говорит он.
Заботливый какой!
— Хорошо, Лев Борисович, — вымученно улыбаюсь охраннику, и понимаю, что помощь медика действительно не помешает.
В итоге дня, имею диагноз растяжение связок, охлаждающий компресс на ноге, и раздражение на Руслана.
41
— Руслан! О, Боже мой, Руслан!
— Мам!
— Руслан!
Голос царицы, её дочери, шум проезжающих машин, визг шин, отъезжающей. Всё это сливается в одну какофонию звуков. И как не старается Руслан вынырнуть из него не может. Этот диссонанс наоборот помогает утягивать его, в какую-то густую тьму. Он проваливается в неё не в силах вынырнуть оттуда, хотя краем сознания понимает, что лежит на асфальте, а над ним плачущая Вика, а ей нельзя, нельзя, нельзя…
Во второй раз его выводят в реальность, грубые похлопывания по щекам, и только потом в уши вползает шум. Сперва далёкий и непонятный, но постепенно, становиться различимы, и гул проезжающих машин, и тревожное мяуканье скорой, и тихий ропот людских голосов, и опять плачь. Он тихий, но почему-то именно он выводит Руслана в реальность.
Он жмурится, при первой попытке открыть глаза, потому что голову окольцовывает гудящая боль, но глаза всё равно открывает. Над ним яркое голубое небо, с редкими облаками. Он даже подвисает на секунду, и чувствует, что снова ускользает в небытие, и тогда переводит взгляд ниже, и тут же получает заряд боли. Но теперь хотя бы он держится в этой реальности.
Руки тяжёлые, словно пятитонные. Он со стоном отрывает одну от земли, и тянет к очагу боли на голове. Его пальцы увязают в тёплом и липком, и он отчётливо ощущает налившуюся шишку на затылке, именно там, где сосредоточена вся боль.
Вместе с этим оживают монотонные звуки.
В поле зрения появляется фигура. На фоне яркого неба, она кажется расплывчатой, но когда человек присаживается, Руслан узнаёт Антона.
— Ты как, Руслан? — голос его звучит глухо, словно в ушах тонна ватты, и звук никак не может просочиться.
Хлопает резко дверь, и тихий плачь, приближается.
— Виктория Сергеевна, — выпрямляется Антон, — останьтесь в машине.