– Только в тире пару раз пробовал, – признался Кайл.
– Успехи были?
«Так себе», – сказала за Кайла его рука, которой он сделал характерный жест.
– Ладно, ступаем без лишних телодвижений, словно мы просто прохожие, – сказал Паркинсон.
И они гордо шагнули за ворота парка.
Мертвецы по-прежнему будто бы не замечали их, занятые чем-то своим. Проход к лавочке, на которой в расслабленной позе сидел Марти, был свободным. Издалека – даже в свете фонаря – Кайл не заметил страшных кровавых подтеков у него под глазами, похожие на растекшийся макияж. Марти выглядел так, словно он плакал кровавыми слезами. Обоим оставалось только гадать, что же случилось с ним на самом деле. Паркинсон назвал причину смерти Марти как обширный инсульт, но разве при инсульте из глаз сочится кровь как из разделанного куска свежего мяса?
Они все ближе подходили к лавочке; Паркинсон положил руку на рукоять пистолета, готовый в любой момент применить его.
Когда Марти от единственных живых людей в парке отделяло всего десять футов, он, осклабившись, резко, с хрустом шейных позвонков, повернул на них голову. Кайл отшатнулся назад и едва удержался на ногах, но Паркинсон придержал его под спину.
– Привет, Кайл, – произнес погрубевший голос Марти.
Изо рта у него посыпались мелкие куски грязи и песка, словно он заглотнул целый куличик в сырой после дождя песочнице.
Затем он протянул Кайлу костлявую руку с еще не омертвевшей кожей, будто он еще вчера жил полноценной жизнью.
Кайл с трудом сглотнул застрявший в горле ком, но дышать ему легче не стало. Ужас объял каждую клетку его тела. Наверное, еще ни разу в своей жизни он не испытывал кошмара, страшнее этого. Казалось, ничего ужаснее нет на свете, что это самая конечная остановка, ведущая только к эвтаназии, но жизнь порой приносит самые неожиданные сюрпризы в виде окровавленной человеческой головы под богатым серебряным колпаком.
Паркинсон с замиранием сердца смотрел на «нового» Марти, придерживая Кайла, и не верил, что когда-то видел его совсем другим: нормальным, здоровым, живым. То, что сейчас сидело перед ними на лавочке с коварно протянутой рукой – это уже не Марти – кричало все внутри него. Паркинсон приподнял пистолет из кобуры.
– Не делай глупостей. Он не тот, кем кажется, – предостерёг Паркинсон Кайла.
– О, шериф Паркинсон, вас разве отпустили? Эх, эх, эх, как ничтожно мало доходит до нашей семьи изгоев.
Марти сверлил Кайла не своим взглядом и, поняв, что ответного рукопожатия не последует, вернул руку обратно на колено.
– Я разочарован, Кайл, ты не рад меня видеть. Где же твоя надменность и смеющийся взгляд? Я думал, мы друзья, – сказал Марти, глядя на своих новых «братьев».
– Мы друзья, Марти, всегда ими были, есть и будем, – со страхом проговорил Кайл.
Марти будто бы не замечал, что Кайл – как и Паркинсон – боится его. Он продолжал отвечать рассудительным обыденным голосом, что не удивительно. Тут и дураку понятно, кто диктует правила.
– Тогда почему ты ведешь себя так, словно я для тебя наемный рабочий? – посмотрел на него в лоб Марти.
Лицо Кайла исказилось гримасой непонимания.
– О чем ты говоришь, придурок?
– Ты и сам знаешь.
– Я всегда тебя ценил, Марти, всегда ценил общение с тобой и твою помощь. Ничего для тебя не жалел. – Эти надуманные обвинения начинали его злить, отгоняя страх прочь. Кайл мог терпеть что угодно, но необоснованные обвинения в свой адрес – никогда.
Кайл не подозревал, что этого Марти и добивался – разозлить его, чтобы он перестал бояться.
– Ты ведешь себя как эгоист, – крикнул он на Марти и указал на него пальцем. – Да, признаю, раньше я не очень уважительно к тебе относился, но эти времена давно прошли. Я множество раз приносил свои извинения, чуть ли ни унижался перед тобой, и ты сказал, что простил меня. Теперь как оправдываться будешь, а? Последнее словно съела корова?
Марти рассмеялся, и Кайла всего передернуло. Это не смех, скорее скрежет мела о школьную доску. Отвратительный звук.
В порыве бесчувственной злобы Кайл не почувствовал, что Паркинсон настойчиво трясет его за плечо.
– Ты полюбил другого меня, Кайл. Того Марти, каким я стал, когда впервые познакомился с одним из своих братьев, они же и раскрыли мне глаза. Прежний Марти, каким я еще совсем недавно являлся в масштабе своей жизни, был противен тебе. Ты терпел меня, потому что не хотел причинять боль. Благородно, как может показаться, но тем самым ты причинял мне еще большую боль.